Статистика - Статей: 872588, Изданий: 948

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Болтин





Болтин, Иван Никитич

- род. 1 января 1735 г., как полагают - в родовом своем имении селе Жданове, Алатырского уезда; ум. 6 октября 1792 г. Фамилия Болтиных принадлежит к древнему дворянскому роду, служившему в московский период на поприщах военном, административном и дипломатическом. Отец И. Н. Болтина, Никита Борисович (1672-1738), в чине стольника и капитана, состоял комиссаром в Кригс-Комиссариате и владел многими поместьями в уездах: Арзамасском, Нижегородском, Муромском, Рязанском и Алатырском. Мать Болтина, Дарья Алексеевна, урожденная Чемоданова, три раза была замужем и пережила всех мужей. После отца И. Н. Болтину досталась значительная часть его имений, до 900 крестьян муж. пола; но, кроме того, он наследовал и часть имущества своей матери (в Пензенском, Арзамасском и Симбирском уездах). Получив домашнее воспитание, состоявшее в обучении русской грамоте, чтению и письму, арифметике и французскому языку, Болтин поступил в начале 1751 г. в лейб-гвардии конный полк (учрежденный при Имп. Анне Ивановне), звание полковника в котором носила Императрица и ряды которого пополнялись цветом русского дворянства. Прослужив 18 лет и не раз исполняя разные хозяйственные поручения (по строительной части и по конским заводам, принадлежавшим гвардии), Болтин вышел в отставку со званием премьер-майора армии. Он женился весьма рано на дочери новгородского помещика Ирине Осиевне Пустошкиной, от которой имел дочь Екатерину, бывшую замужем за статс-секретарем П. А. Соймоновым. Можно полагать, что, живя в Петербурге, Болтин значительно расширил свой умственный кругозор чтением и изучением живых языков. По крайней мере, в своих трудах, пользуясь преимущественно классическими сочинениями современной французской литературы, он умело обращается с извлечениями из греческих и латинских авторов, с писателями и вопросами, относящимися к средневековой и новой литературе. Вместе с тем он питал большой интерес к русской словесности и, как говорят, был лично знаком с Тредьяковским, Ломоносовым, Сумароковым и Миллером. Есть также указание, что Болтин уже в 1756 г. состоял членом петербургской масонской ложи. Во время своей службы Болтин сблизился с Г. А. Потемкиным, который поступил в тот же полк в 1761 г. и вышел из него одновременно (в ноябре 1765 г.) с Болтиным, а их дружественные отношения отразились потом и на службе этого последнего. 13 июня 1769 г. Болтин был назначен директором васильковской таможни, которая имела значение по важности этого пограничного пункта; но здесь предстояли ему еще заботы по случаю свирепствовавшей во время турецкой войны чумной заразы, которые были признаны весьма благоразумными и заслуживающими поощрения. Впрочем, только в 1779 г., по ходатайству Потемкина, Болтин получил чин надворного советника и перемещен был (27 мая 1779 г.) в главную таможенную канцелярию; по закрытии же этой последней (1780 г.) он был награжден чином коллежского советника и вскоре за тем (15 марта 1781 г.) назначен прокурором военной коллегии, в которой и оставался по день своей смерти, состоя в последние годы (с 24 ноября 1788) ее членом, в чине генерал-майора (с 1786); а президентом военной коллегии с 1784 г. был князь Потемкин. Будучи прокурором, Болтин некоторое время заведовал делами главной провиантской канцелярии, а в звании члена коллегии - денежной частью, которая после его смерти была найдена в полном порядке. Как крупный землевладелец Болтин нередко подвергался тяжбам и жалобам по своим и казенным делам. Так, тяжба по поводу снятых им у казны кинбурнских соляных озер, отчисленных в собственность предполагавшегося к открытию екатеринославского университета, восходила до Сената и Императрицы. Но те же частные дела и состояние здоровья заставляли Болтина нередко отлучаться в свои поместья, чему он обязан был близким знакомством с разными местами России. При этом он посещал монастыри и интересовался историческими материалами; а по случаю пребывания на сарептских и царицынских водах издал их описание ("Хорография сарептских целительных вод с приложениями нужных сведений и советов для имеющих намерение к тем водам ехать для своего пользования", СПб., 1782).

Со дня присоединения Крыма (8 апреля 1783) свыше полугода (до ноября) Болтин состоял при Потемкине, "исправляя по приказаниям его разные порученности". Меры, касавшиеся торговли края, взимания податей "без отягощения жителей", принятие в военную службу туземцев по доброй воле, а также относительно эпидемии, свирепствовавшей на юге ("крымской и херсонской язвы"), по всей вероятности, проводились при непосредственном участии Болтина. Не напрасно он вспоминает поэтому о времени пребывания на юге в одном из своих ученых трудов (Прим. на Леклерка, II, 167). Свои чувства к Потемкину Болтин выразил потом в одном из исторических замечаний, сравнивая его по личным качествам с Мстиславом Великим (Прим. на Щербатова, II, 83).

Если государственные люди ценили в Болтине ум и опытность, то его наблюдательность, житейские отношения и пребывание в разных местах России должны были сказаться в складе его ума, обнаруживающем навык соединять практические соображения с теоретическими выводами. "Родясь и большую часть века прожив в России, - пишет он, - почти ни одной провинции не оставил, в которой бы я не был... Я в редкой области не бывал. В Малороссии прожил без мала десять лет; а во всех тех местах, где живут татары, неоднократно бывал, и о их нравах, обычаях, образе жития достаточно сведом" (там же, І, 160-168; II, 409-415). И в своих исторических сочинениях Болтин постоянно пользуется этим знанием различных частей России или подтверждает отдаленные, прошлые события весьма ценными замечаниями о современных явлениях, нравах и обычаях. Касаясь сарептских вод, Болтин говорит: "Всю тамошнюю окольную страну я высмотрел и ничего не пропустил встречающегося глазам моим и мыслям, чтобы тогда же не записать". Он сообщает подробные сведения о Сарепте, о быте гернгутерской колонии, о местных растениях и животных и т. п. Как помещик Болтин близко был знаком с бытом крестьян и при случае дает живую картину их страдной жизни (Прим. на Леклерка, II, 360-362).

В тот век, за отсутствием правильной школы, даровитые натуры, к каким несомненно принадлежал и Болтин, пополняли недостатки своего воспитания самообразованием, и чтение являлось для них единственным способом удовлетворения этой потребности. И Болтин дает нам ключ к объяснению своих обширных исторических познаний, когда говорит: "Примечания делал я для собственного моего удовольствия, привыкнув от юности, читая всякую книгу, замечать и выписывать достойные примечания места" (Прим. на драму Екатерины II, из жизни Рюрика, 1-2). Он заявляет, что его толкования основаны на "выписках, учиненных чрез многие лета из древних летописей, грамот и других сочинений" (Правда Русская, 1792, VII). Его служебное положение давало ему возможность обращаться к материалам военного архива, которыми он пользуется не для одних практических целей, но извлекая оттуда исторические и статистические данные (Прим, на Леклерка, II, 324 - 325, 547-548); а пользуясь дружескими отношениями к известному собирателю рукописей, гр. А. И. Мусину-Пушкину, Болтин нередко обращается к его обширной и ценной коллекции материалов, о которых замечает, что "прочетши их, много можно открыть относящегося до нашей истории, что поныне остается или в темноте или в совершенном безвестии" (Прим. на I т. Истории кн. Щербатова, 251-252). Уже в последний год своей жизни, благодаря тем же отношениям, Болтин мог воспользоваться рукописями, присланными из разных мест России, из монастырских библиотек и архивов (см. Русскую Правду, изд. 1792 г.). Кроме того, Болтин располагал бумагами отца и имел собственное небольшое собрание рукописей, начиная от летописей - "весьма древнего почерка" до позднейших произведений. Свидетельством его необычайного трудолюбия и любви к историческим материалам служат многочисленные (до 100) связки бумаг, перешедшие потом в собрание гр. Мусина-Пушкина, которое, как известно, погибло в 1812 г.

Современная русская литература была хорошо известна Болтину. В своих трудах он ссылается на сочинения Ломоносова, Тредьяковского, Кантемира, Хераскова, Татищева, Байера, Миллера, на издания Академии наук, анекдоты о Петре Великом Штелина, Древнюю Рос. Вивлиофику и т. п. В то время были изданы также Кенигсбергский список древней летописи, Никоновская и другие летописи, история Татищева (I-ІV книги), Краткая летопись Малыя России и др. Болтин ссылается на записки Герберштейна, на соч. Матвея Меховиты, на неизданные летописи, на Щербатова, историю Курбского и т. п. Конечно, указанные сочинения не могли дать Болтину тех общих взглядов и понятий, которые легли в основание его исторического миросозерцания, за исключением истории Татищева, оказавшего несомненное влияния на мнения Болтина, касавшиеся русской истории; но труды последнего дают нам возможность вполне определить тот круг писателей, идеями и произведениями которых он пользовался. На первом плане здесь стоят Бэйль, а также и французские энциклопедисты и писатели XVIII столетия. Знаменитый словарь Бэйля (Dictionnaire historique et critique), запрещенный во Франции за статьи, касавшиеся преимущественно религиозных верований, старавшийся резко разграничить области веры и знания, защищавший свободу исследования и оказавший в этом отношении свое влияние уже на первого русского историка - Татищева, служил настольной книгой и для Болтина. Последний обеими руками пользуется им в своих взглядах и извлечениях, относящихся к древней истории, к истории западных государств, церкви и папства, к истории брака и положения женщин, светской и духовной власти, к суевериям в древние и новые времена, к нравам и обычаям всех народов. Вслед за Бэйлем Болтин прямо заявляет, что писатели, достойные своего имени, не признают другой власти, кроме правды и разума, и под их защитой ведут войну со всяким уклонением от этих начал, со всем ложным и нечистым. Другим важным подспорьем в теоретических основаниях и фактических данных для Болтина служило известное сочинение Вольтера "Essai sur les moeurs et l'esprit des nations", в котором автор настойчиво отстаивает идеи терпимости и права человеческого разума, а потому средние века с их бесконечными преследованиями и суевериями, поддерживаемыми авторитетом римской церкви, находят здесь полное осуждение и суровые приговоры. Национальные особенности народов и их духовные черты, по мнению Вольтера, слагаются под влиянием и воздействием трех сил: климата, политического устройства страны и религии. "Essai" Вольтера послужило для Болтина источником при сравнении русского быта и нравов с обычаями европейских народов, бедствиями феодальной эпохи, политическим положением Франции, с правами ее двора, состоянием городов на Западе и своими статистическими выводами относительно рождаемости населения, а также по церковным вопросам о суевериях на Западе, о злоупотреблениях пап и духовенства, о религиозных истязаниях, оскорбляющих религиозное чувство, и т. п.

Касаясь вопросов о влиянии климата, о законе и обычаях, о положении женщин, о среднем классе в России, Болтин обращается к сочинениям Монтескье "L'esprit des lois" и "Lettres persanes" и подтверждает ими свои положения или опровергает их. С Рейналем, автором "Histoire philosoph. et politique des établiss. et du commerce des européens dans les deux Indes", он согласен, что народ, не имеющий в самом себе воли своей, становится таким, каковым бывает государь его". В мнениях, что законы должны сообразоваться с национальными особенностями, что возрастание населения служит подтверждением его благоденствия, об эгоизме нации (в защиту войн России с соседями), как основанном на вражде, свойственной человеческой природе, об осторожности в даровании свободы рабам (крепостное право) и т. п., он опирается на положения Руссо; но он не согласен с крайними выводами последнего о просвещении. "Держась середины, - говорит Болтин, - можно за неопровергаемое правило поставить, что ни добродетели от просвещения, ни пороки от простоты нравов не зависят". Из других писателей Болтин ссылается еще на сочинения Луи Мерсье ("Tableau de Paris" и "L'an deux mille quatre cent quarante"), приводя из них факты о положении французского народа, о податях, об откупах, о дороговизне соли, о деспотизме властей, о религиозной нетерпимости, о семейных нравах, о суевериях. Для характеристики общих свойств толпы он обращается к свидетельству Лабрюйера ("Caractères de ce siècle"). В вопросах о праве Болтин прибегает к толкованию Ламота-ле-Вайе (de La Mothe le Vayer), прокурора и академика, последователя Монтеня и Бэйля, защитника терпимости. Он пользуется и опытами Монтеня. Вопрос о терпимости занимает видное место в мнениях Болтина. "Сколько людей принесено в жертву невежества и пустосвятства, - говорит он по поводу религиозных преследований. - Ужасны деяния сих двух бичей человеческого рода" (Прим. на Леклерка, II, 67). Небезызвестен был ему и труд Бодэна (писателя в XVI в.) "Methodus ad facilem historiarum cognitionem", положивший основание учению о климате, усвоенному Монтескье. Любопытно, как решает этот вопрос Болтин. "Некоторые, - говорит он, - любящие пускаться в крайности, климату более надлежащего могущества присвояли, и все перемены в людях и государствах из него выводили; другие, напротив, все от него отъяли и оставили его без силы и действия. Из числа первых суть Монтескье и Дюбос, а из числа последних Гельвеций, с которым г-н Леклерк, будучи одного ремесла (т. е. рационалистического направления), восхотел быть и одинакового с ним мнения. Но я последую тем, кои держатся средней дороги, т. е. кои, хотя и полагают климат первенствующей причиной в устроении и образовании человеков, однакож и других содействующих ему причин не отрицают. По их мнению, климат имеет главное влияние на наши тела и нравы, прочие же причины, как воспитание, форма правления, примеры и проч., суть второстепенные или побочные: они токмо содействуют или, приличнее, препятствуют действию оного". Положение это Болтин подтверждает рядом примеров, заимствованных из древних и новых писателей, а также из данных истории и географии. Для полной характеристики мнений Болтина следует заметить, что он сделал перевод (вероятно, исторической серии) французской энциклопедии до буквы К (следовательно, почти 3-х томов) и сам набело переписал свой труд. В своих сочинениях Болтин часто приводит более или менее обширные извлечения из древних, средневековых и новых писателей. Но здесь главным источником для него служил "Словарь" Бэйля. Кроме того, он пользовался обширной Всемирной историей, сочин. в Англии Общ. ученых людей, в парижском издании, географическим словарем Мартиньера, Словарем французской академии и т. п. справочными трудами.

Между тем с 1782 г. стали выходить во Франции два сочинения по истории России в разнообразных отношениях, доведенные до позднейшего времени (П. Ш. Левека, Hist. de Russie, І-V, P., 1782-83 гг.; 2-oe изд. 1800 г., до кончины Екатерины II, и Н. Леклерка, Hist. phys., morale, civile et politique de la Russie ancienne et moderne, 6 vv. 1783-94, до вступления на престол Петра III). Появление сочинений Левека и Леклерка вызвало негодование Екатерины II, которая нашла их обидными для России и напомнившими ей пресловутое сочинение аббата Шаппа. Впрочем, Левек добросовестно отнесся к своей задаче, что признает и Болтин. Он сумел воспользоваться даже сухим и тяжелым трудом Щербатова, благодаря знанию русского языка. Даже Шлецер находил труд его лучшим из всего того, что мог тогда написать какой-нибудь иностранец по русской истории. Леклерк, напротив, преимущественно пользовался соч. Левека, хотя крайне поверхностно, и дополнял свои сведения иностранными сочинениями о России. Правда, за содействием по части источников русской истории он обращался к директору архива иностранной коллегии М. Г. Сабакину и кн. М. М. Щербатову, которые сообщили ему много выписок, материалов и указаний; но он отнесся к ним столь же небрежно. Хвастливый тон, поверхностное обращение с источниками и фактами, наконец, уверенность в понимании им народных обычаев и нравов не позволили Леклерку отнестись к своему труду с необходимой осторожностью. Для характеристики русских писателей Леклерк обращался к словарю Новикова, но его перевод оказался неточным, а сравнения русских писателей с французскими - неудачными. Князь Щербатов, вызванный на ответ Болтиным, также отозвался, что в книге Леклерка он увидел "нелепую смесь несправедливых охулений России и лжи"; а самого автора, которого он лично знал, он упрекает в "неведении российского языка" и свойственной ему "неосмотрительности" (Письмо на охуления Болтина, 1789, с. 4). Понятно, как должен был взглянуть на подобное произведение Болтин, обладавший уже обширным запасом сведений и собранных им материалов, хотя и не мечтавший до того времени стать историческим писателем. Есть указания, что на этот путь направил его кн. Потемкин ("Жизнь Потемкина", Самойлова), вообще ценивший литературные занятия и, быть может, не раз беседовавший с Болтиным (1783) об исторических вопросах; а издание сочинения (законченного еще в 1786 г.) на счет Императрицы ("Примечания на историю древния и нынешния России г-на Леклерка, сочин. ген.-майор. Ив. Болтиным", печ. в типогр. горн. уч. 1788, 2 тома, 615+558), которая с таким негодованием встретила произведение Леклерка и сама занималась составлением "записок по русской истории", показывает, что Болтин стал известен ей, быть может, по рекомендации того же Потемкина.

Выходя из замечания, высказанного Леклерком, что только особенная страсть к писательству может заставить писать о предметах, которых не знаешь (а страсть эта общая всем французам, по мнению Мерсье), Болтин прямо заявляет, что сочинение Леклерка проникную ложью, клеветой и пустословием, отличается нелепостью суждений, бесчисленными и грубыми ошибками, а он, Болтин, пишет в защиту "правды и отечества". Болтин показывает, что сочинение Леклерка на две трети наполнено ненужными вещами, взятыми из общих путешествий (Кука и др.), из истории философической о торговле обеих Индий (Рейналя), из истории древней, римской и проч., из которых он иногда берет целыми страницами и переделывает на свой лад, не умея отличить вероятное от неверного, достойное от лишнего, так что приличнее самое сочинение его назвать было бы "всякою всячиной или potpourri, а никак не историей, название которой ему неприлично". В своих обширных "примечаниях" Болтин следит за противником из страницы в страницу, отмечая непонимание автором источников, обычаев и языка страны, высокомерность тона и, наконец, явное злословие, а по поводу рассуждения Леклерка о законодательстве он прямо замечает, что "не так легко писать законы, как для больных рецепты" (намекая на его звание врача). Труд Болтина от начала до конца проникнут полемическими приемами, которые, в свою очередь, придают его собственному произведению живость изложения и легкость слога, значительно выделяющие автора в ряду других современных писателей. Дикость страны в начале истории и невежество народа, современное автору, религиозное суеверие и политическое рабство, умышленно поддерживаемые духовенством и правительством, количество жителей, не соответствующее обширности территории, и употребление средств преимущественно на военные нужды и защиту, - вот та канва, которая составляет красную нить многотомного труда Леклерка. Метод возражений Болтина состоит в постоянных сопоставлениях обвинений и мнений противника с подобными же фактами из западной истории. Не менее жестоко досталось Леклерку за пользование им источниками, за карты, признанные никуда не годными, и за "мнимые портреты" древних русских князей, взятые с позднеших медалей, над которыми зло посмеялся и Шлецер.

Понятно, что подобный способ возражений должен был иметь свою несомненную цену в глазах читателя, пораженного массой фактов и доводов, хотя под известным углом зрения часто нарушалась перспектива событий. "Пора нам, - говорит Болтин словами Вольтера, - покинуть постыдную привычку клеветать на все веры и злословить все народы". Относительно фактов всемирной истории Болтин щедро пользуется запасом своих сведений, заимствованных в западноевропейской литературе. Но в русской истории его руководителем остался Татищев. Екатерина II высоко ставила труд Татищева, ценя его государственный ум, ученость и знания. Болтин вполне разделял это мнение. У Татищева он заимствовал мнение об Иоакимовой летописи, в которую он верит почти беспрекословно; о народах, населявших в древности Россию, о Никоновской летописи, о характере русских князей, об отношении светской и духовной власти, о духовенстве и т. п., не исключая иногда и его ученых промахов. Весьма обстоятельно доказывает Болтин, что Леклерк "все, касающееся до исторических бытий, брал из одного Левека (Шлецер выражается прямо - "выкрал"), до тех времен, пока другие иностранные писатели пособия в том ему не подали"; что простому и естественному изложению русских летописей он предпочитает следовать басням польских писателей и т. п. Примечания Болтина на Леклерка были переведены на французский язык и вызвали резкие отзывы, в которых замечали, что если Леклерк слепо следовал Левеку, то не меньше и Болтин без разбора полагался на мнения Татищева, что его критика часто унижается до простой брани, что часто вместо оправдания своих соотечественников он мстит Леклерку нападками на французов, итальянцев, испанцев и выписками из забытых давно протестантских сочинений против католической церкви. В России "Примечания на историю Леклерка" вызвали внимание и имели успех в публике (Письмо кн. Щербатова, 5).

Между тем, разбирая соч. Леклерка, Болтин задел кн. Щербатова, служившего тому своими указаниями и материалами, а это вызвало последнего на ответ ("Письмо кн. Щербатова, сочинителя российской истории, к одному его приятелю, в оправдание на некоторые сокрытые и явные охуления, учиненные его истории от господина генерал-майора Болтина, творца Примечаний на историю древн. и нынешн. России г-на Леклерка", M., 1789, 149 стр.). Щербатов отдает должное внимание критическим замечаниям Болтина, считает некоторые из них вполне справедливыми, другие отвергает; отстаивает древность и преимущество Несторовой и Никоновской летописей и оспаривает некоторые мнения Татищева. Болтин не остался в долгу перед Щербатовым. В том же году он издал "Ответ генерал-майора Болтина на письмо кн. Щербатова, сочинителя российской истории" (СПб., 1789, 181 стр.), в котором нисколько не ослабляя своих замечаний, он обвиняет уже автора "Письма" в неправильном толковании летописей и непонимании их языка, в предпочтении подробных и неверных известий польских летописцев "кратким повествованиям наших как более достоверных" и т. п. В особенности сурово отнесся Болтин к географическим сведениям, сообщаемым Щербатовым (Вятичи-Вятчане, Зимегола - витязь Зимегор, объяснение имени и народа Ссолы - словом "соль", обращение турпеев-торков в Турпея, слова "гребля" - в реку Греблю), список которых в более обширных комментариях Болтина возрос уже до значительных размеров (каковы: смешения Владимира Волынского и Суздальского, Переяславля южного и северного, Поросье-Порусье, Литвы и Польши в отношении к событиям и т. п.). Уже тогда Болтин признал сочинение Щербатова не отвечающим затраченному на него труду и бесполезным для последующих историков по недостаточному знанию автором страны, о которой он пишет. "Последний, по его словам, стал писать историю, не ознакомившись с нею". Между тем Болтин принялся за составление подробного разбора и в 1792 г. представил, через Мусина-Пушкина, рукопись своих "Критических примечаний на первый и второй томы истории князя Щербатова" Императрице. В свою очередь, Щербатов, хотя обещал не продолжать полемики, написал обширный том "Примечаний на ответ Болтина". Впрочем, им обоим не суждено было ознакомиться с новыми "примечаниями", так как оба автора скончались до выхода в свет этих трудов: "Примечания" Щербатова (без имени автора) были изданы в 1792 г., а Болтина в 2-х томах в 1793 и 1794 (352+479).

Способ возражений Болтина и здесь сохраняет свой прежний характер замечаний на отдельные места истории Щербатова, причем автор опять сосредоточивается на тех же слабых местах его труда - географических данных, летописной терминологии, непонимании древнего языка, на неверном представлении быта и нравов и непонимании исторических явлений, сопровождая свои возражения эпитетами "бред", "басни", "сказки" и насмешками по поводу правописания Щербатова - Сельты, Сервия, Визанция и т. п. Однако и сам Болтин не всегда остается на высоте ученой критики. Таковы его рассуждения в области древней этнографии: об общем происхождении русов, венгров, чуди и прочих финнов, а также шведов от сармат, о варягах-финнах, о скифах-татарах, о казарах "почти славянах", о построении Киева сарматами, о сарматском языке, о Еми-Биармии, о Тмутаракани и т. п., почти целиком заимствованные у Татищева; пренебрежение некоторыми летописями (как Новгород. и Вокресен.) в угоду Татищевскому своду. Об этой стороне его критики верно выразился митрополит Евгений, заметив, что Болтин ничего не сказал ни нового, ни лишнего перед Татищевым, но он сблизил под один взгляд многие такие замечания, которые у Татищева рассеяны по разным местам; что хотя в примечаниях Болтина на соч. Щербатова находится весьма много любопытных разысканий и объяснений на труднейшие места древней нашей истории, но что он и князь Щербатов нередко спорили о сущих вероятностях, и потому только, что один другому уступить не хотел. Шлецер, напротив, признал его замечания "жестокими, но вполне заслуженными его противниками, а его объяснения - прекрасными" (Нестор, I, 380). В издании "Русской Правды" ("Правда Русская, или Законы вел. кн. Ярослава и Владимира Мономаха, изданы любителями отеч. истории", СПб., 1792; М., 1799), напечатанной по самому полному пергаменному списку (славянскими буквами), сличенному с другими рукописными и печатными списками, с переводом и комментариями, Болтин дает весьма ценные объяснения, касающиеся древней нумизматики и юридической терминологии, в которых он даже с выгодной стороны отступает от своего ментора -Татищева. Такими же достоинствами отличаются и его "Примечания на соч. Имп. Екатерины: Историческое представление из жизни Рюрика", написанное по поручению Императрицы, которая дорожила строгой критикой Болтина. Делая исторические поправки и замечания, последний вместе с тем указывает и на связь мыслей, высказанных в драме, с современными идеями. Примечания эти вместе с сочинениями Екатерины напечатаны были в 1792 г. и вторично, с немецким переводом, в том же году.

По связи Болтина с Мусиным-Пушкиным не без основания полагают, что он принимал участие в издании "Книги Большому чертежу, или Древняя карта Российского государства" etc., с предуведомлением (СПб., 1792). Еще более вероятности, что издание поучения Владимира Мономаха (Духовная вел. кн. Владимира Всеволодовича Мономаха, названная в летописи суздальской "Поученье", С.-Петербург, 1793, VIII+45+55), приготовленное Мусиным-Пушкиным при участии других лиц ("приятелей") и отличающееся тем же характером примечаний, причем объяснения делаются даже при помощи малороссийского языка, известного Болтину, - исполнено было при содействии этого последнего. Шлецер признавал особенной заслугой Болтина то, что он настаивал на необходимости сличения русских летописей и на открытии государственного архива в общее пользование (Нестор, I, 381). Кроме того, Болтин собирал материалы для истории языка - это "слова, выписанные из многих книг церковных яко плоды долговременных трудов своих" (буква А.), переданные им в Российскую академию, членом которой он состоял со времени ее открытия (21 октября 1783 г.) вместе с Потемкиным. Другой подобный труд - историко-географический словарь для древнего периода русской истории ("Словарь географ. всем городам, рекам и урочищам, кои вспоминаются в летописи Несторовой. Соч. Болтина, fol., 60 листов, от буквы А. до Снови"), считавшийся погибшим в пожаре 1812 г., но копия которого была недавно найдена в библиотеке Моск. Общества истории. Впрочем, почти весь он был исчерпан в приложении к "Историч. исслед. о местности Тмутаракан. княж." Мусина-Пушкина и в Словаре географ. Щекатова. Наконец, по поручению Екатерины II ему были переданы топографические описания России для составления исторического, географического и статистического описания Российской империи, но Болтин не успел выполнить этот труд. В занятиях Российской академии Болтин принимал деятельное участие и один из первых был удостоен ею золотой медали. Для академического словаря, как мы видели, он представил множество древних слов, и ему же принадлежат обстоятельные замечания на план издания этого словаря. В одном из своих возражений против Леклерка он настаивает на силе и богатстве русского языка, способного выражать отвлеченные понятия и художественность речи. Болтин отдавал решительное преимущество азбучному порядку словаря перед корнесловным, и хотя его мнение не было принято, но время доказало верность его суждения, подтвержденную впоследствии авторитетом Я. Гримма. По кончине Болтина портрет его, в уважение к его трудам, был помещен в зале заседаний Академии.

Болтин умер от каменной болезни, по показанию митрополита Евгения, или от чахотки - по данным метрических книг, и похоронен был в Александро-Невской лавре, на Лазаревском кладбище. По словам жены Болтина, смерть его была ускорена семейными неприятностями с зятем после кончины дочери (23 мая 1790). Заслуживает упоминания, что от брака последней с Соймоновым было две дочери - София Петр., вышедшая за генерала Н. С. Свечина, и Екатерина Петр., бывшая замужем за кн. Г. И. Гагариным. Обе они обратились в католичество. С. П. Свечина известна была своими, литературными и политическими связями, а также огромным влиянием в среде ультрамонтанской партии. - По поводу кончины Болтина были напечатаны две эпитафии (Нов. ежемес. соч., 1792, ноябрь, и 1793, август, последняя - Рубана), в которых отмечены его любовь к изучению летописей, географические занятия и полемика с Леклерком. Екатерина II весьма ценила труды Болтина, а его словари служили для нее настольными справочными книгами.

Труды Болтина не представляют цельного, систематического изложения. Это замечания любителя на отдельные вопросы и положения, поставленные его противниками, на которые он дает ответы и возражения на основании давно собранных материалов или недавних справок. Они представляют живые следы первых свежих впечатлений, которые он не думал приводить в порядок, чтобы обратить в ряд критических статей или отдельные монографии. Тем не менее в его трудах можно отметить основные воззрения автора и мнения по важнейшим историческим вопросам, согласно с современным положением науки, которые, будучи приведены в известную систему, могут дать более ясное представление о самом авторе и его взглядах на изучение истории. Болтин устанавливает общую точку зрения на историю. Пишущему историю какого бы то ни было народа надобно постоянно помнить, что он человек и описывает деяния подобных себе людей (на Леклерка, II, 7). Он должен поддерживать достоинство своего предмета: "не краткость и не пространство составляют достоинство историка, но избрание приличных веществ, точность, беспристрастность в повествованиях, дельность и важность в рассуждениях, ясность и чистота в слоге" (I, 278). Правило, что историк не должен иметь ни отечества, ни родственников, ни друзей, "имеет смысл такой, что он не должен закрывать или превращать истину бытий по пристрастию к своему отчеству, к родственникам, к друзьям своим, но всегда и про всех говорить правду без всякого лицеприятия" (II, 120-121). Болтин строго разграничивает летопись от истории. "Не все то пристойно для истории, что прилично для летописи, и не все то нужно ведать в настоящем веке, о чем Нестор уведомляет своих современников" (на Щербатова, I, 388-309). Болтин внимательно относился к источникам как письменным, так и вещественным. Так, вспоминая, что в 1784 г. он сам был на развалинах Корсуня, он сожалеет, что все "изящное и диковинное" было вывезено отсюда татарами и турками, и настаивает на разрытии курганов (бугров), надеясь, что под ними, может быть, нашлось бы что ни есть достойное любопытства (на Леклерка, I, 87-88). В другом месте он обращает внимание на множество "высоких холмов, каковые в древности над могилами знатных людей насыпать обычай имели, и множество на них каменных истуканов" в окрестностях Дона (на Щербатова, I, 96). Болтин требовал ясного понимания источников: "Историк должен опасаться, чтоб, объясняя темные места летописи, не устраниться от подлинного их смысла и не написать чего ни есть, с обстоятельствами времени или местоположения несогласного" (II, 296-297). Он вполне сознавал необходимость художественного изложения, чтобы история имела успех и привлекательность. "Требуется к сему особливое искусство, дар остроумия, обильность воображения, тонкость рассуждения и точность определения". Он стоит за единство истории и утверждает, что достоинства и пороки свойственны всем народам. "Прочтите первобытные века всех царств и республик, - говорит Болтин, - и вы найдете у всех их нравы, поведение и деяния сходными" (на Леклерка, II, 1); он отмечает "единообразие мнений и действий человечества" (424). Согласно с теориями XVIII столетия он утверждает, что "правила природы повсюду суть единообразны; что во всех временах и во всех местах люди находились в одинаких обстоятельствах, имели одинакие нравы, сходные мнения и являлись под одинаким видом", а потому делает заключение, что если русский народ и одержим пороками, то не больше как и другие народы (II, 242, 423), хотя это не исключает тех особенностей, которыми столь отлична Россия от Зап. Европы и которые происходят от физических и исторических условий страны (II, 141, 153, 159-160, 295). Он признавал, что русская литература не имеет надлежащей, соответственной указанным требованиям "полной хорошей истории", "не по недостатку к тому припасов, но по недостатку искусного художника, который бы умел те припасы разобрать, очистить, связать, образовать, расположить, украсить" (на Леклерка, II, 542). Слог самого Болтина современники находили выразительным, сильным и ясным.

Свойственный уму Болтина скептицизм удержал его от напрасных поисков в доисторических эпохах. "О сих временах говорить нам удобнее и сподручнее, - замечает он, - нежели в неизмеримой глубине древности терять бесплодно разума нашего усилие" (на Леклерка, І, 351). Все великие царства начались шалашами, а морские могущества рыбачьими лодками, говорит Болтин словами Вольтера (Essai); без сомнения, такое же начало имела и Россия, но история не оставила нам сведений о ее первобытном состоянии (на Леклерка, II, 549). "Точкой времени", от которой начинается "Российская монархия", Болтин считает появление Рюрика, так как с него идет "связь деяний", которую нам представляют летописи. Далее сего времени история наша не восходит (на Щербатова, I, 199-200). Он отмечает страсть народов создавать себе почетную генеалогию "по прямой черте от Ноя": таков у нас Росс, у грузин Картлос, ибо они сами себя Картли называют, у славян - Словен, у скифов - Скиф, у готов - Гут, у турков - Тюрк, у татаров - Татар, у козаров - Козар, у чехов - Чех, у ляхов, т. е. поляков, - Лех, у литовцев - Литалан, и все они не далее как внучата Ноя". Сюда же он присоединяет и Мосоха (на Леклерка, І, 35-36; на Щербатова, І, 61-62), за что и воздает ему должную честь Шлецер. Болтин не решается утвердительно сказать, от какого народа происходят русские, хотя, "по некоторым обстоятельствам", считает вероятным, что предками их были кимвры; но их черты постепенно исчезали от смешения с варягами и сарматами. Со времени Рюрика руссы стали сливаться со славянами; однако это слияние ("нечто") до неузнаваемости изменилось от времени и других причин. Хотя и славян, по смешении их с руссами, мы также должны назвать своими праотцами, но все, что мы от них заимствовали, превратилось в русских действием времени и климата, и едва ли в жилах наших осталась хотя одна капля славянской крови (на Щербатова, I, 41-42, 125-127). При этом Болтин замечает, что призванные варяги не были просвещеннее призвавших их племен, но, живя в соседстве, общие и одинакие имели с ними познания (II, 110). Утверждение славянского языка было результатом введения христианства (II, 44-52). С особенной настойчивостью возражает он против Леклерка, что будто бы русский народ в эпоху Олега был кочевым. "Если ж и был он некогда таковым, то не прежде как за несколько сот лет до завоевания Олегом Киева", - говорит Болтин. В оп

Еще в энциклопедиях


В интернет-магазине DirectMedia