Статистика - Статей: 872662, Изданий: 946

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Скобелев





Скобелев, Михаил Дмитриевич

- сын генерал-лейтенанта Дм. Ив. Скобелева и жены его Ольги Николаевны, урожденной Полтавцевой, род. в С.-Петербурге 17 сентября 1843 г. В детстве уже сказывался в нем будущий воин: он был весьма смел, самолюбив и настойчив, но, вместе с тем, чрезвычайно впечатлителен и вспыльчив. Влияние родителей на воспитание сына было прямо противоположно: отец стоял за крайнюю строгость, мать же сильно баловала его. Первоначально восторжествовали стремления отца. К сожалению, Дм. Ив. приставил к сыну неудачно выбранного гувернера-немца и предоставил ему над мальчиком неограниченную власть. Жестокий гувернер сек воспитанника прутьями за малейшую ошибку при заучивании немецких вокабул, а равно и за всякую детскую шалость. Отношения между гувернером и воспитанником все более и более обострялись. Случилось однажды, что гувернер выбранил мальчика, который что-то ответил. Гувернер ударил его по лицу. С. не вынес обиды, плюнул немцу в лицо и ответил ему также пощечиной. Тогда отец рассчитал гувернера и отдал мальчика на воспитание французу Дезидерию Жирардэ, имевшему пансион в Париже. В лице Жирардэ С. встретил воспитателя образованного, честного и доброго, который к тому же искренно полюбил своего питомца. Возможно, что французское влияние, попав на славянскую почву, восприимчивость которой была еще усилена отрицательною деятельностью немца-гувернера, подготовило позднейшие национальные симпатии и антипатии С. Со своей стороны юноша полюбил своего воспитателя, который старался развить в нем сознание долга и обязанностей. Кипучая натура С. не могла, конечно, сразу все это принять и переварить; тем не менее, питомец сознавал благотворность влияния наставника, который впоследствии был его лучшим другом. Жирардэ последовал за С. в Россию; случалось, что он не разлучался с ним даже во время военных действий; С. же во всех важных случаях своей жизни советовался со своим бывшим воспитателем.

Окончив ученье у Жирардэ, С., по желанию родителей, возвратился в Россию для дальнейшего продолжения образования. В это время он представлял собою неустановившегося еще юношу, до известной степени подходившего к типу "золотой молодежи". Однако, уже в то время он обнаруживал необыкновенные способности и замечательную своеобразность ума и чувства, присущие лишь избранным натурам. Далеко не все, чему его учили, его интересовало, но то, на чем останавливалось его внимание, он схватывал быстро и усваивал превосходно. Так было в области знаний, так было и в области чувств и понятий. В 1858-60 гг. С. готовился к поступлению в С.-Петербургский университет. Занятия эти велись под общим наблюдением академика А. В. Никитенки и были настолько успешны, что М. Д. сдал даже домашний, предварительный экзамен в присутствии попечителя и некоторых профессоров. В 1861 г. С. должен был поступить в университет, но, по-видимому, его менее всего привлекали предметы университетского преподавания, изучением которых ему предстояло заниматься. Уже в то время он читал книги различного содержания, главным образом, исторического и, чувствуя в себе призвание и любовь к военному делу, смотрел с завистью на сверстников, надевавших офицерские эполеты. Между тем начались студенческие беспорядки, приведшие к временному закрытию университета. Д. И. С. теперь уже сам хлопотал о принятии сына в военную службу, в Кавалергардский полк, что и состоялось 22 ноября 1861 г.

По выдержании установленного экзамена С. был переименован в портупей-юнкера 8 сентября 1862 г., а 31 марта 1863 г. произведен в корнеты в свой же полк. Быстро изведав все стороны жизни блестящего гвардейского офицера, принятого в высшем столичном обществе, переходя с лихорадочною порывистостью от удовольствий к занятиям военною историею и вообще к чтению книг, С. не удовлетворялся этою мирною деятельностью и искал поприща, которое в большей степени соответствовало бы таившимся в нем энергии и страстной любви к деятельности и к славе.

В феврале 1864 г. он сопровождал, в качестве ординарца, генерал-адъютанта графа Баранова, командированного в Варшаву для обнародования манифеста об освобождении крестьян и о наделении их землею. В это время он прельстился боевою обстановкою, в которой находился л.-гв. Гродненский гусарский полк, принимавший участие в военных действиях против польских мятежников, и просил о переводе в этот полк, что и состоялось 19 марта того же года. Но еще раньше этого перевода, отправившись в отпуск к отцу, С. случайно встретил на пути один из гвардейских полков, преследовавший банду Шпака, присоединился тотчас же к этому полку и чуть ли не весь отпуск провел в погоне за мятежниками чисто из любви к делу, в качестве "добровольца". С. явился в полк 31 марта и участвовал во всех экспедициях, при нем происходивших; хотя банды в это время уже оканчивали свою деятельность, С. все же успел принять участие в одном удачном поиске в отряде подполковника Занкисова, который завершился боем и уничтожением шайки Шемиота в Радковицком лесу. За отличие в этом деле С. был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью "за храбрость". Своеобразные условия обстановки в значительной степени восполняли скромность этих операций. С. здесь уже уразумел всю важность разведывания в деле ориентировки начальников, а равно и всю трудность производства разведок на местности лесистой, при сомнительном, а иногда и враждебном, отношении более или менее значительной части населения. Здесь же он понял, что против такого неприятеля, как мятежники, должно действовать возможно более решительно и с полною энергиею, стараясь "бить его по воображению" и подрывая его моральные силы.

Вне службы С. предавался любимому занятию военною историею, причем тщательно изучал различные кампании с циркулем и карандашом в руках, сидя за столом или даже лежа на полу над планами, занимавшими нередко половину комнаты; случалось, что он запирался на ключ, чтобы товарищи не мешали этим занятиям. В беседах он часто говорил о походе в Азию, но изучал уже тогда и военные системы западноевропейских государств. В 1864 г. он отправился в отпуск за границу и хотя не поспел к военным действиям датчан против немцев, но все-таки осмотрел этот театр военных действий. Тем не менее С. не чуждался товарищей и даже был первым на разные отчаянно смелые выдумки во время различных похождений гусарской компании. Так, он, вместе с одним товарищем, рискуя жизнью, переплыл р. Вислу во время ледохода, на пари выскочил из окна второго этажа в парк и т. п. Едва ли это была рисовка. Вернее допустить, что это была просто дань кипучей натуре, жаждавшей деятельности и сильных ощущений.

30 августа 1864 г. С. был произведен в поручики. Узкие рамки строевой службы мирного времени его не удовлетворяли и он начал готовиться к поступлению в Николаевскую академию генерального штаба, имея целью получить высшее военное образование и добиться возможности действовать на более широком поприще, соответствующем тому призванию, которое он в себе чувствовал. Осенью 1866 г., выдержав вступительный экзамен вполне удовлетворительно, он был принят в академию, оставив по себе среди гродненцев хорошую память, как "истый джентльмен и лихой кавалерийский офицер". В академии С., подобно многим замечательным людям, с трудом подходил под общую для всех мерку. Нередко он не обращал должного внимания на то, что требовалось школьною рутиною, и в то же время с удовольствием занимался тем, что его привлекало, главным образом, все тою же военною историею. Он собирал товарищей, читал им свои записки или делал сообщения военно-исторического содержания. Эти сообщения вызывали оживленные споры и рассуждения. В то же время Скобелеву не приходилось отказываться от общения с тем кругом, к которому он принадлежал по рождению и в силу семейных отношений; не отказывался он и сам от различных удовольствий и развлечений в обществе товарищей и друзей, причем академический слушатель не уступал бывшему гусарскому корнету в отношении различных выходок и проявлений лихости, начиная с переодевания в шотландский костюм и кончая плаванием на плохих шлюпках по Финскому заливу. При таких условиях, невзирая на свои отличные способности, С. не мог отвечать всегда одинаково хорошо на академических экзаменах, а начальство считало его хотя и очень способным, но ленивым. При окончании курса академии С. был поставлен 13-м из 26 офицеров, удостоенных причисления к генеральному штабу; при этом он был выпущен по 2-му разряду, что объясняется сравнительно неблестящими успехами его по военной статистике и съемке и особенно по геодезии; однако, это с избытком вознаграждалось тем, что по предметам военного искусства С. был вторым, а по военной истории первым во всем выпуске, не говоря уже о том, что по иностранным и русскому языкам, по политической истории и вообще по предметам общего образования он был также в числе первых. Академическое начальство, выпуская его в генеральный штаб, могло быть уверенным, что оно открывает широкую дорогу настоящему военному человеку, недочеты которого настолько бледны в сравнении с его сильными сторонами, что первые приходится забывать из-за последних.

Ввиду ходатайства командовавшего войсками Туркестанского военного округа генерал-адъютанта фон Кауфмана 1-го, С., произведенный незадолго до того (20 мая) в штабс-ротмистры по линии, в ноябре 1868 г. был назначен на службу в Туркестанский округ и прибыл к новому месту служения в начале 1869 г. По прибытии в Ташкент он состоял сначала в штабе округа. Здесь он не терял времени, изучал способы действий азиатских народов в бою и вообще на войне, производил разведки и принимал участие в мелких делах на бухарской границе, причем выказал личную храбрость. Скромный характер этих дел не мог, конечно, удовлетворить С., жаждавшего широкой деятельности и уже теперь чувствовавшего себя в силах занести свое имя на страницы той самой истории, которую до сих пор ему приходилось только изучать. Однако, первые шаги в этом направлении были им сделаны при весьма неблагоприятных условиях, в чем он, впрочем, был и сам виноват. В это время на него смотрели, как на петербургского выскочку, который позволяет себе учить людей старых и опытных. С. нужно было проявлять надлежащую выдержку, такт и скромность; этими же качествами он тогда если и обладал, то лишь в малой степени. В этом и коренился главный источник тех невзгод, кои С. пришлось претерпеть до перевода в генеральный штаб. Во время рекогносцировки на бухарской границе он восстановил против себя казака, который его сопровождал и который затем, по возвращении в Ташкент, стал распространять невыгодные для С. сведения о его действиях. Многие приняли сторону казака; С. же резко их осуждал и был вызван на поединок двумя представителями ташкентской золотой молодежи. Из этих дуэлей он вышел с честью. Тем не менее генерал Кауфман, которого недруги М. Дм. убедили в его виновности, созвал офицеров гарнизона и в их присутствии жестоко распек С. Весьма возможно, что причиною обострения этого дела, кроме несомненной самолюбивой запальчивости С., была зависть и т. п. чувства, которые питали по отношению к нему некоторые его недруги. Верить взведенному на него обвинению нет ни малейшего основания. Тем не менее этот случай много способствовал возникновению невыгодной для С. молвы, которая распространилась далеко за пределы Туркестана и с которою ему приходилось считаться много лет спустя.

В конце 1870 г. С. был командирован в распоряжение Е. И. В. главнокомандующего Кавказскою армиею, а в марте 1871 г. отправился в Красноводский отряд, в котором командовал кавалериею. В это время хивинцы относились к нам настолько враждебно, что долго терпеть это было невозможно. Хива ранее или позднее должна была стать предметом наших действий. Нужно было произвести разведки путей на Хиву. В это время С. и произвел разведку пути к кол. Сарыкамыш, причем прошел по дороге частью каменистой, частью песчаной, при недостатке воды и дурном ее качестве, во время палящей жары, от Муллакари до Узункую, 410 верст в 9 дней, и обратно, до Кум-Себшен, 126 верст в 16½ часов, со средней скоростью 45 верст в день; при нем находились только три казака и три туркмена. С. представил подробное описание этого пути и прекрасное кроки, собрав сверх того сведения о путях, отходящих в разные стороны от пройденных колодцев. Однако при этом он зарвался далеко и обнаружил план предполагаемой операции. Это вызвало неудовольствие высшего начальства и было причиною увольнения С. в 11-месячный отпуск летом 1871 г. и отчисления его в полк. Однако, в апреле 1872 г. он был снова причислен к генеральному штабу с прикомандированием к главному штабу "для письменных занятий", вернее для испытания. Здесь С. участвовал в подготовительных работах к полевой поездке офицеров главного штаба и петербургского военного округа, а затем и в самой поездке в Ковенской и Курляндской губерниях. Рассказывают, что при этом С. было поручено однажды произвести разведку участка реки, с целью отыскать наиболее удобный пункт для переправы значительного кавалерийского отряда. Когда явились лица, производившие поверку и оценку этих занятий, то С., вместо обычного ответа, вскочил на коня, ободрил его плетью и благополучно переплыл реку в оба конца. Лицо, от которого, главным образом зависела оценка этих занятий, было приведено в восторг этим решением данной ему задачи и настояло на том, чтобы он был удостоен перевода в генеральный штаб. Произошел ли этот случай, или нет, не подлежит сомнению, что С. выдержал это новое испытание вполне успешно, после чего 5 июля был переведен в генеральный штаб капитаном с назначением старшим адъютантом штаба 22-й пехотной дивизии, в Новгород, а 30 августа 1872 же г. был произведен в подполковники с назначением штаб-офицером для поручений при штабе московского военного округа. В Москве он оставался недолго, так как вскоре был прикомандирован к 74-му пехотному Ставропольскому полку для командования батальоном. Требования службы он здесь исполнял исправно и требовал того же от подчиненных, но вне службы относился к ним по товарищески и его здесь полюбили. Занятия военною историею и чтение продолжались по-прежнему и точно так же по-прежнему С. переходил от них к самым разнообразным увеселениям, вроде расположения целой веселой компании биваком на площади среди города, с варкою жженки, иллюминациею и т. п.

Не долго пришлось С. томиться бездействием мирного времени, так как весною 1873 г. ему удалось принять участие в хивинском походе, в качестве офицера генерального штаба при Мангышлакском отряде полковника Ломакина. Хива должна была явиться предметом действий и пунктом соединения наших отрядов, Туркестанского, Красноводского, Мангышлакского и Оренбургского. Путь Мангышлакского отряда, хотя и не был ни самым длинным, ни самым трудным, но все же был сопряжен с громадными затруднениями, которые увеличивались еще вследствие того, что отряд этот был снабжен верблюдами в меньшей соразмерности, чем другие отряды (1500 верблюдов на 2140 человек), а воды имел при себе очень мало (до 1/2 ведра на человека). На первых же порах пришлось сделать весьма трудный, безводный переход в 70 верст от озера Каунды к кол. Сенек, при 37° (а в песке 42°) и при весьма знойном ветре. В эшелоне, при котором находился С., пришлось навьючить всех строевых лошадей, так как верблюды не могли поднять все, что предполагалось на них везти, и падали; 16 апреля С., подобно другим офицерам, шел пешком; 17 апреля, на половине пути к кол. Сенек, взятая вода была выпита. Только 18 апреля войска сосредоточились у кол. Сенек, имея в своих рядах много больных и бросив на пути 6000 пудов разного довольствия и 340 верблюдов. Это движение было произведено беспорядочно. С. приходилось напрягать все силы к тому, чтобы выручать войска из критического положения. Он принимал участие в обсуждении соответственных мер и распоряжений, в изыскании средств для устранения замеченных затруднений на будущее время и т. п. Все это не пропало бесследно и принесло С. великую пользу, выяснив ему в самое короткое время всю сущность дела организации и техники исполнения походных движений в степях. Сам он приобрел уже известный такт и уменье держать себя по отношению как к младшим и равным, так и старшим. Начальники на всяком шагу пользуются им, как офицером генерального штаба, и вообще им довольны. При выступлении 20 апреля из Биш-акты С. уже командовал эшелоном и притом передовым (2, позже 3 роты, 30-25 казаков, 2 орудия и команда сапер). Во время этого марша он извещал начальника второго эшелона об особенностях пройденного пути и старался предупредить следующие эшелоны обо всем, что могло облегчить их движение. На привалах и ночлегах войска делали бурдюки из козьих шкур и таким образом увеличивали свои водоподъемные средства. Движение было упорядочено. 28 апреля, на пути к кол. Черкезлы, С. заметил, что одна рота начала растягиваться. Он повел ее под барабан, с ружьями на плечо, несколько верст и привел в порядок и вообще не упускал из виду ничего, что могло повести к поддержанию во вверенном ему эшелоне надлежащего внутреннего порядка, проявляя в то же время замечательную заботливость о нуждах войск. При таких условиях войска прошли 200 верст от Биш-акты до Ильтедже довольно легко, почти вовсе не имея больных, и прибыли в Ильтедже 29/30 апреля. Как при этом, так и при дальнейшем движении, С. производил разведки с целью осмотра путей к колодцам и самих колодцев. Близ пределов Хивы труднейший переход был от Кызыл-ахыра до Байчагира, 62 версты с одним лишь только колодцем. Опасаясь за целость этого колодца, от которого зависела участь отряда, С. 2 мая опередил эшелон с 22 всадниками, прибыл к колодцу после 8 часов безостановочного движения и тотчас же приступил к устройству окопа с двумя насыпями для обеспечения стрелков с фронта и с тыла. Это одно из доказательств обычной его предусмотрительности и осторожности в подобных случаях. 5 мая войска подходили к кол. Итыбай. С. снова опередил эшелон всего лишь с 10 всадниками, столкнулся с караваном изменивших нам киргиз-адаевцев и потребовал, чтобы они сдались; когда же часть их обнаружила враждебные намерения, то он с наличными людьми бросился в шашки и изрубил несколько киргизов, но и сам получил 7 ран пиками и шашками. После подхода пехоты С. был уложен на арбу и до 20 мая не мог сесть на коня. Пожалуй, ему и не следовало с горстью людей бросаться на вооруженную толпу; впрочем, это объясняется отчасти его молодостью, отчасти же сознательным самовоспитанием в духе безостановочного движения навстречу каким бы то ни было опасностям. По выбытии С. из строя Мангышлакский и Оренбургский отряды соединились в Кунграде и, под начальством генерал-майора Веревкина, продолжали движение к Хиве (250 верст) по весьма пересеченной местности, перерезанной множеством каналов, заросшей камышами и кустами, покрытой пашнями, заборами и садами. Хивинцы (6000 чел.) пытались остановить наш отряд у Ходжейли, Мангыта и других пунктов, но безуспешно. С. при первой же возможности возвратился в строй. 21 мая он, с двумя сотнями и ракетною командою, двинулся к горе Кобетау и вдоль арыка Карауз для разорения и уничтожения туркменских аулов, дабы наказать туркмен за враждебные действия против русских; поручение это он исполнил в точности. 22 мая, с 3 ротами, 2 сотнями и 2 орудиями, он прикрывал колесный обоз, причем отбил целый ряд атак неприятеля, а с 24 мая почти все время командовал авангардом и имел ряд стычек с неприятелем. 27 мая, когда наш отряд стоял у Чинакчика (в 8 верстах от Хивы), хивинцы атаковали с особою энергиею верблюжий обоз. С., услышав перестрелку в тылу у себя, быстро сообразил, в чем дело, двинулся с двумя сотнями скрытно, садами, в тыл хивинцам, наткнулся на большую толпу в 1000 человек, опрокинул их на подошедшую конницу, атаковал затем хивинскую пехоту, обратил и ее в бегство и возвратил отбитых неприятелем 400 верблюдов.

28 мая главные силы генерала Веревкина произвели рекогносцировку городской стены и овладели неприятельскими завалом и трехорудийною батареею, причем, ввиду раны генерала Веревкина, начальство перешло к полковнику Саранчову. С. находился сначала в тылу, но затем продвинулся вперед и принял на себя войска, отходившие после рекогносцировки. Вечером явилась из Хивы депутация с изъявлением покорности и для переговоров. Ее направили к генералу Кауфману, который в это время находился в полупереходе к югу от Хивы. Генерал Кауфман уведомил начальника Оренбургско-Мангишлакского отряда, что вступит в Хиву 29-го и приказал не открывать огня. Однако, вследствие господствовавшего в Хиве безначалия, часть населения готовилась к отпору, что вызвало именно 29-го наступление Оренбургско-Мангишлакского отряда и штурм северной части стены. С. с двумя ротами штурмовал Шахабатские ворота, первый пробрался во внутрь крепости и хотя был атакован неприятелем, но удержал за собою ворота и вал. Дело это было прекращено по приказанию генерала Кауфмана, который в это же время мирно вступал в город с противоположной стороны. На С. опять посыпались обвинения, которые однако не могут быть признаны справедливыми, так как он исполнил лишь приказание своего начальника.

Хива покорилась. Цель похода была достигнута, несмотря на то, что один из наших отрядов, Красноводский, до Хивы не дошел. Важно было выяснить причину постигшей его неудачи. С. доложил генералу Кауфману о своей готовности произвести разведку не пройденного полковником Маркозовым участка пути Змукшир-Ортакую (340 верст) и получил разрешение исполнить эту задачу, сопряженную с большим риском и опасностью, ибо у каждого колодца он мог наткнуться на озлобленного врага, не говоря уже о трудности движения. С., взяв с собою пять всадников (в том числе 3 туркмен), выступил из Змукшира 4 августа и в 4 часа пополудни 6 августа прибыл к кол. Даудур (258 верст в 50-60 часов). Рыхлые пески чрезвычайно затрудняли движение; под конец перехода пришлось вести лошадей в поводу; воды здесь не оказалось. Двигаясь далее, С. к утру 7 августа свернул к кол. Нефес-кули (еще 42 версты безводного пути); дойдя до последнего, он столкнулся с туркменами и с трудом спасся. До Ортакую оставалось еще 15-25 верст. Пробиваться туда не представлялось никакой необходимости, а потому С. отправился в обратный путь и возвратился к исходному пункту 11 августа, пройдя более 600 верст в 7 дней, а затем представил генералу Кауфману надлежащее донесение. Разведка эта выяснила, что для успеха дальнейшего движения Красноводского отряда к Змукширу, при безводном переходе в 156 верст, нужно было принять своевременно соответственные меры; при данных же условиях это движение могло бы привести к гибели названного отряда. За эту разведку Скобелев был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени (30 августа 1873 г.).

Зиму 1873-74 гг. он провел большею частью в южной Франции, куда отправился с целью отдыха и развлечения. Но здесь он заинтересовался междоусобною испанскою войною, пробрался в расположение карлистов в Испании и был очевидцем нескольких боев. 22 февраля он был произведен в полковники, а 17 апреля назначен флигель-адъютантом с отчислением в Свиту Его Императорского Величества. 17 сентября 1874 же г. С. был командирован в Пермскую губернию для участия во введении в действие устава о воинской повинности.

Между тем о нем заговорили не только в России, но и в Англии, зорко следившей за нашими успехами в Средней Азии. Естественным являлось продолжение начатой им там боевой деятельности. В апреле 1875 г. С. был командирован в распоряжение туркестанского генерал-губернатора и, по прибытии в Ташкент, был назначен начальником военной части нашего посольства, отправляемого в Кашгар. Он должен был оценить во всех отношениях военное значение Кашгара. Посольство это направилось в Кашгар через Кокан, правитель которого Худояр-хан находился под нашим влиянием. Однако последний своею жестокостью и корыстолюбием вызвал против себя восстание и был низложен в июле 1875 г., после чего бежал в русские пределы, в г. Ходжент. За ним двинулось и наше посольство, прикрываемое С. с 22 казаками. Благодаря его твердости и осторожности, эта команда, не пуская даже в ход оружия, без потерь довела хана до Ходжента.

В Коканде вскоре восторжествовали фанатики, руководимые талантливым вождем кипчаков Абдуррахманом-автобачи; на ханский престол был возведен сын Худояра Наср-еддин; был провозглашен "газават"; в начале августа коканские шайки вторглись в наши пределы, осадили Ходжент и взволновали наше туземное население. С. был послан с двумя сотнями для очищения от неприятельских шаек окрестностей Ташкента, а по сосредоточении, к 18 августа, к Ходженту главных сил генерала Кауфмана (16 рот и 8 сотен при 20 орудиях) был назначен начальником конницы. Между тем, кокандцы сосредоточили у Махрама до 50000 чел. при 40 орудиях. При движении генерала Кауфмана к Махраму, между Сыр-Дарьею и отрогами Алайского хребта, неприятельские конные массы тревожили русских. Когда противник угрожал атакою, кавалерия выстраивала фронт к стороне угрожаемого фланга, а батареи открывали огонь. Неприятель быстро рассыпался и исчезал в ближайших ущельях, после чего движение продолжалось. Подобные атаки повторялись и всякий раз одно маневрирование кавалерии и огонь вынуждали противника к отступлению. Численности и лихости неприятеля, не привычного к дружному натиску, С. противопоставлял сомкнутый строй и порядок, в сочетании с огнем не только артиллерии, но и наездников и передовых цепей, и это давало успех. 22 августа войска генерала Кауфмана взяли Махрам. С. с частью конницы стремительно атаковал многочисленные неприятельские скопища, пешие и конные, обратил в бегство и преследовал более чем на 10 верст, своевременно пользуясь поддержкою ракетной батареи. Наши войска одержали блестящую победу. С. был при этом легко ранен в ногу. 21 и 22 августа обрисовались блестящие способности С., как кавалерийского начальника: то сдержанный и хладнокровный он встречает неприятеля огнем, то, выбрав минуту удивительно удачно, производит бешеную атаку, и в том, и в другом случае блистательно применяясь к обстановке. Заняв 29 августа Коканд, отряд наш 5 сентября двинулся к Маргелану; Абдуррахман бежал. Для преследования его был отряжен С. с 6 сотнями, ракетною батареею и 2 ротами, посаженными на арбы. Преследование это представляет образец действий этого рода. С. при этом был вынужден несколько раз менять направление движения, но следовал за Абдуррахманом неотступно и этим уничтожил его отряд; автобачи бросил артиллерию, лошадей, оружие и даже свой "меккский значок" и только спасался бегством.

Между тем был заключен с Наср-еддином договор, по которому мы приобрели территорию к северу от Сыр-Дарьи, образовавшую Наманганский отдел. Однако кипчакское население ханства не хотело признать себя побежденным и готовилось к возобновлению борьбы. Абдуррахман низложил Наср-еддина и возвел на ханский престол Пулат-бека. Центром движения был Андижан. Генерал-майор Троцкий, с 5½ ротами, 3½ сотнями, 6 орудиями и 4 ракетными станками, двинулся из Намангана и взял Андижан штурмом 1 октября, причем С. произвел блестящую атаку. Затем отряд этот должен был возвратиться в Наманган и на обратном пути имел горячие дела с неприятелем. При этом С., в ночь на 5 октября, с 2 сотнями и батальоном произвел столь стремительное нападение на лагерь кипчаков, что они разбежались. 18 октября С. за боевые отличия был произведен в генерал-майоры и назначен в Свиту Е. И. Величества. В этом же месяце он был оставлен в Наманганском отделе, в качестве его начальника, с 3 батальонами, 5½ сотнями и 12 орудиями. Ему было приказано "действовать стратегически-оборонительно", т. е. не выходя из пределов наших владений. Но сила обстоятельств вынудила его действовать иначе. Беспокойные элементы в стране продолжали волноваться; в Наманганском отделе завязалась почти непрерывная малая война; вспыхнули восстания в Тюря-кургане, затем в Намангане и т. д. С. зорко следил за всем этим и прекрасно пользовался выгодами центрального положения; по получении известия о появлении неприятеля на нашем берегу, или о его сосредоточении в прибрежных пунктах Кокандской стороны, он быстро двигался против неприятеля, старался захватить противника врасплох и наносил ему поражения. Так он разбил 23 октября шайку Батыр-тюря у Тюря-кургана, затем поспешил на выручку к гарнизону Намангана, а 12 ноября разбил у Балыкчей до 20000 неприятельских скопищ. После всех успехов вообще ему приходилось всякий раз возвращаться в Наманган.

При таких условиях наступательные предприятия кокандцев не могли быть прекращены. Чувствовалась необходимость положить этому конец, дабы поддержать обаяние русского имени и доставить подвластному нам населению возможность мирной и безопасной жизни. Генерал Кауфман признавал силы С. недостаточными для удержания в наших руках хотя бы большей части ханства; пока же С. было предписано совершить зимою движение к Ике-су-арасы, части ханства по правому берегу Дарьи (до течения Нарына) и ограничиться погромом кочевавших там кипчаков. С. выступил из Намангана 25 декабря с 2800 чел. при 12 орудиях и ракетной батарее и с обозом из 528 арб. Снаряжение отряда было обдумано до последних мелочей. Вообще подготовка к этому походу представляла образец заботливости о войсках и применения к местным условиям. С. явился уже в этом случае достойным учеником генерала Кауфмана и лучшим представителем туркестанской системы военного воспитания, основанной на постоянной и всесторонней заботливости о солдате. Отряд С. вступил в Ике-су-арасы 26 декабря и в 8 дней прошел по этой части ханства по разным направлениям, обозначая свой путь уничтожением кишлаков. Кипчаки уклонялись от боя и частью даже просили пощады. Так или иначе, предмета действий, достойного этого названия, в Ике-су-арасы не оказалось. Таковым мог явиться скорее всего Андижан, где Абдуррахман собрал до 37000 чел. С. 1 января 1876 г. перешел на левый берег Кара-Дарьи, двинулся затем к Андижану, 4-го и 6-го произвел основательные рекогносцировки окраины города и 8-го овладел Андижаном посредством штурма. 10-го андижанцы изъявили покорность после того, как Абдуррахман бежал в Ассаке, а Пулат-хан в Маргелан. 18-го С. двинулся к Ассаке и разбил наголову Абдуррахмана, который скитался еще несколько дней и, наконец, сдался 26 января. 27-го высланный С. отряд барона Меллер-Закомельского овладел кишлаком Уч-Курган посредством штурма, который С. в реляции признал "поистине молодецким подвигом". Пулат-хан едва спасся бегством. 19 февраля Кокандское ханство было присоединено к России и образовало Ферганскую область, а 2 марта С. был назначен военным губернатором этой области и командующим в ней войсками.

Действия С. в кокандском походе могут выдержать самую строгую критику: все образцово, начиная с изучения обстановки и постановки целей и кончая деталями подготовки и исполнения намеченных планов действий. Войскам приходится делать большие переходы при крайне неблагоприятных условиях, а между тем состояние их вообще прекрасно, а дух превосходен; им приходится штурмовать укрепленные пункты и участвовать во многих боях; неудач не бывает, а потери невелики; роды оружия и части отряда действуют в духе самой действительной взаимной выручки; частные начальники распорядительны и обладают инициативою; офицеры генерального штаба поспевают всюду, чтобы не только исполнить свое прямое дело, но еще и показать пример другим, научить их и даже вести их в бою. При всем этом в отряде все время поддерживается должный внутренний порядок. Конечно, прекрасны были туркестанские войска, знали свое дело офицеры и частные начальники, но для того, чтобы весь отряд так действовал, необходим был такой замечательный начальник отряда, каким уже в этом случае явился 32-летний генерал-майор С. Кроме вышеуказанных наград он получил еще за этот поход ордена Св. Владимира 3-й степени с мечами и Св. Георгия 3-й степени, золотую саблю и золотую же шпагу бриллиантами украшенную, с надписью "за храбрость".

Став во главе области, С. стремился к умиротворению края, причем проводил и рекомендовал замечательные приемы по отношению к покоренным племенам. Сарты сочувственно встретили русских, им следовало дать лишь время освоиться с новым порядком вещей; впрочем, оружие было отобрано. Воинственные кипчаки, раз покоренные, честно держат слово, - с ними следует обращаться "твердо, но с сердцем". Наконец, каракиргизы (населявшие хребты Алая и долину р. Кизыл-су) продолжают упорствовать, несмотря на то что вся страна успокоилась; необходимо пройти их дикие горы и ущелья с оружием в руках и жестоко их наказать. С. разбил одну шайку каракиргизов в марте и занял ур. Гульча, а 25 апреля разбил мятежников при Янги-арыке. Не ограничиваясь этим, в июле и августе он произвел поиск с разведкою алайских хребтов тремя колоннами из Уч-Кургана, Оша и Гульчи; при последней колонне находились С. и ученая экспедиция, исследовавшая эту страну в научном отношении. 16 августа отряд, собравшись у Арчи-булака, двинулся к Дораут-кургану. С 31 августа начали уже являться к С. старшины с изъявлением покорности. Дойдя до границ Каратегина и оставив здесь гарнизон, С. повернул назад, так как вышеуказанная цель была достигнута. Не ограничиваясь этим, он наметил еще меры в видах окончательного прекращения разбоев, которые, впрочем, ему уже не пришлось приводить в исполнение. В качестве начальника области С. с особенною энергиею боролся против злоупотреблений тех, кои так или иначе были причастны к расходованию казенных денег. Это создало ему множество врагов и вскоре в С.-Петербурге был получен донос, взводивший на С. самые тяжкие обвинения. Узнав об этом, он испросил отпуск, отправился в Петербург и представил отчет с оправдательными документами, дабы доказать несправедливость обвинения. Но для этого было нужно время, а между тем 17 марта 1877 г. он был отчислен от должности военного губернатора и командующего войсками области, с оставлением в свите Е. И. В. и в генеральном штабе. В течение 8 лет С. пришлось участвовать в походах, а под конец и направлять самостоятельно военные действия в Средней Азии. Это была прекрасная боевая школа, подготовившая его к ахалтекинской экспедиции 1880-81 гг. Во время этих походов он обнаружил не только исполнительность, частный почин и храбрость младшего начальника, но и замечательный талант самостоятельного вождя. Затем должно отметить: тщательное изучение и знание неприятеля и вообще обстановки, уменье выбирать важные цели, замечательную подготовку к походам, превосходное снабжение войск, рекогносцировки и вообще ориентирование во время операций; удивительное уменье извлечь из каждого рода оружия все, что он может дать (достаточно продолжительный огонь артиллерии и пехоты, сформирование конно-стрелкового дивизиона, огонь кавалерии в одних случаях, быстрота и натиск в других); искусное занятие завоеванной области и обеспечение ее с той стороны, откуда могла угрожать опасность; наконец, личную неутомимость, энергию и доблесть, благодаря коим С. являлся примером для других. Нельзя не признать, что он уже в то время был и прекрасным администратором, но несправедливо взведенное на него обвинение в злоупотреблениях, в связи с прежними грехами еще не оперившегося гусарского штабс-ротмистра, уничтожало в умах многих его заслуги не только гражданские, но даже и военные, а последние представлялись иным просто "дутыми". Наше общество относилось тогда недоверчиво и даже недружелюбно к тем, кто выдвинулся в боях и походах против "халатников". С. пришлось изведать на опыте и это отношение, и плоды своих прежних грехов, и весь яд клеветы и несправедливости, а по возвращении в Европу чуть ли не сызнова начинать то, что он уже так блестяще прошел в Азии.

Между тем на Балканском полуострове с 1875 г. происходила борьба славян против турок. В эту борьбу была вовлечена и Россия. С. еще до этой войны интересовался славянским вопросом, но в 1875 и 1876 гг. он мог ограничиться лишь платоническим сочувствием к борцам за освобождение и независимость славян. В 1877 г. он сам отправляется в действующую армию, чтобы принять лично участие в борьбе, и вместе с тем исправить и восстановить свое поколебленное положение, новыми заслугами возвратить потерянное доверие.

В действующей армии для С. на первых порах не нашлось сколько-нибудь соответственного места. Впрочем, ему было разрешено состоять при главной квартире. Он сам старался куда-нибудь пристроиться и участв

Еще в энциклопедиях


В интернет-магазине DirectMedia