Статистика - Статей: 872577, Изданий: 946

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Лжедимитрий II





Лжедимитрий II

(Вор Тушинский, затем Калужский) - появление и успех второго самозванца могут быть поняты лишь после ознакомления с обстоятельствами, предшествовавшими этим событиям. Прежде всего следует отметить тот факт, что против первого Лжедимитрия в мае 1606 года был организован заговор, а не поднят открытый мятеж. Дело в том, что глава движения, хитроумный и ловкий князь Василий Иванович Шуйский, не решился поднимать народ на "царя Димитрия Ивановича", так как не был уверен в успехе явной агитации против Самозванца. Последний оскорблял чувства многих своих приближенных приверженностью к полякам и их "звычаям" и презрительным отношением к русскому укладу жизни. Однако простой народ оставался в массе преданным своему государю и считал его истинным царем. И так было даже в Москве, не говоря уже об "уездах" "Московского царствия", Потому-то заговорщики подняли народные толпы на поляков, а не на Лжедимитрия. Конечно, вожаки движения знали, против кого оно, главным образом, направлено и сумели в нужную минуту разделаться с "еретиком" и "польским свистуном". Он был убит труп его выставили для поругания на площади, а затем сожгли. Сам пепел Самозванца был сложен в пушку и затем выстрелом из нее развеян по ветру. Москвичей постарались убедить в "еретичестве" царя, его самозванстве и склонности к зазорным делам. С этой последней целью на лицо Лжедимитрия надели маску, а в руки вложили волынку. Благочестивые люди явственно слышали при этом "в полунощное время, даже до куроглашения над окаянным трупом его великий плищ и бубны, и свирели, и прочие бесовские игралища: радует бо ся сатана о пришествии своего угодника". Тем не менее нашлись и скептики, которые рассуждали, что маска, вероятно, положена неспроста: убили не "царя Димитрия Ивановича", а кого-то другого. Настоящий же "царь" еще раз спасся и снова явится в Москву. Нашлись люди, которые, действительно, утверждали, будто убитый и преданный всенародному поруганию, не вполне схож с "царем Димитрием Ивановичем". Слухи росли, и призрак Лжедимитрия, казалось, должен был появиться в русской земле.

На Москве знали про эти слухи, тревожились ими и спешили принять свои меры. Во главе правительства к тому времени стал руководитель заговора 17 мая 1606 года, князь Василий Иванович Шуйский. Своими единомышленниками он был "выкрикнут" в цари и с радостью согласился занять царский престол, бывший, как можно думать, заветным предметом его вожделений и мечтаний и стимулом его интриг и агитации. Под невзрачной наружностью "лукавого царедворца", хитрого, пронырливого, изворотливого таилось непомерное честолюбие гордого своим высоким происхождением потомка Рюрика. Шуйские поникли при Грозном, становясь опричниками, сумели после неудачной борьбы поникнуть и перед Годуновым, спустясь до "второстепенного положения знатной Годуновской родни", но они твердо помнили, что по родословцу их фамилия выше даже потомков Калиты. И вот князь Василий Иванович стал царем. Но он сразу почувствовал непрочность своего нового положения. Как умный и ловкий человек, царь Василий всячески старался укрепиться на троне, прибегая при этом ко всевозможным средствам. Он собирает сведения об еретичестве и самозванстве Лжедимитрия и обнародовает их путем грамот. В грамотах же приводятся и показания царицы инокини Марфы Нагой, которая торжественно каялась в своем великом грехе: признании Самозванца своим сыном. Прибавлял царь Василий к покаянным словам Марфы и свои торжественные заверения о смерти царевича Димитрия в Угличе. Однако теперь Шуйский существенно переменяет свое свидетельство о причинах кончины святого отрока. В 1591 году он, стоя во главе следственной комиссии, пряшел к твердому убеждению, что царевич, играя в свайку, подвергся припадку падучей, которой жестоко страдал, и "набрушился на нож", бывший у него в руках. Такова была смерть св. Димитрия, по мнению князя Василия. Царь Василий заявил иное: малютка "заколот по повелению раба своего Бориса Годунова. Покойный царь был ославлен, как "господоубийца". Мощи же царевича Димитрия были торжественно перенесены в Успенский собор, так как церковь причислила отрока к лику святых. Таким образом царь Василий дерзнул истолковать Промысл Божий, проявившийся в нетлении св. мощей царевича Димитрия, для своих политических выгод. Ничто однако не помогало царю Василию, которому вредил в глазах народа сам способ его воцарения. Шуйский не дождался земского "всенародного" (по тогдашним понятиям, конечно) собора, а принял престол чересчур поспешно, опираясь на желание и готовность своих единомышленников и приверженцев. Поэтому тщетны были указания цара Василия, что он был избран "всем Московским государством". При этом население Московского царствия - так называлась тогда Россия - отлично знало, что "Московское государство" являлось лишь такой же частью всей страны, как, напр., государство Новгородское и т. п. Доверия к свидетельствам царицы инокини и царя Василия быть не могло, так как они запятнали себя явной ложью и притворством. Даже канонизация св. царевича Димитрия в те времена не могла успокоить возбуждение умов. Те, кто верил в подлинность царственного происхождения Димитрия, не могли таким способом быть убеждены в противном. Тем более, что успех первого самозванца еще при жизни "царя Димитрия Ивановича" повлек за собой появление на юго-востоке Руси "царевича Петра Феодоровича". Эту личность сына царя Феодора Ивановича взял на себя некий Илейка Горчаков или Горчаковский, совсем молодой казак. Выдвинули его другие казаки, и он стал находить себе приверженцев. Слухи об этом новоявленном "царевиче" дошли и до Самозванца. После этого "дядя" стал звать "племянника" к себе. Последний не торопился принять приглашение: он, вероятно, не рассчитывал на родственное расположение своего "дяди". Однако Лжепетр все же шел к Москве, по пути увеличивая свой отряд. Если принять во внимание тогдашнее положение Руси и твердое монархическое настроение ее населения, то и появление, и успех самозванщины станут ясными. На царя смотрели такими глазами, что всякий мятеж против законного носителя верховной власти становился невозможным; однако если бунт против законного царя являлся в глазах народа мятежом против самого Бога, то борьба с похитителями царской власти за интересы действительного наследника ее была не только правом, но даже обязанностью каждого русского человека. Поэтому, относя все бедствия, так же, как и все благо, происходившее в государстве, на счет носителей верховной власти, русские люди успокаивались в первом случае на той мысли, что Бог за грехи людей дает им злого царя, а за их хорошую жизнь - доброго Но если могло возникнуть хоть какое-нибудь сомнение в законности прав монарха, то все невзгоды, постигавшие страну, приписывались именно незаконности царствования государя, и народ готов был восстать против него во имя законного носителя власти. Между тем прекращение старой династии Рюрика совпало на Руси с очень тяжелым внутренним нестроением, как политическим, так и социально-экономическим. Вот почему в таких условиях легко было появиться и достигнуть успеха первому Самозванцу. А этот успех при продолжающемся внутреннем кризисе неминуемо вел за собой и появление следующих самозванцев: находились ловкие и беззастенчивые люди, становившиеся "царевичами" или выдвигавшие их, чтобы достигнуть и собственного возвышения, и легковерные, которых не трудно было смутить и обмануть. Тем легче было этого достигнуть при появлении второго Лжедимитрия, так как и смерть первого могла далеко не всем показаться несомненной, и "царь Димитрий Иванович" пользовался известной популярностью. К тому же сама наружность первого Лжедимитрия большинству русских людей была не известна; при таких же условиях обман становился очень легким. Особенно были склонны к самозванщине области, наиболее задетые внутренним нестроением и наиболее богатые неблагонадежным элементом населения.

Таким образом, все складывалось в пользу того, чтобы обеспечить успех второму Лжедимитрию, но "царь Димитрий Иванович" медлил своим появлением и "открылся" только к началу августа 1606 года. До этого же времени царю Василию пришлось иметь дело лишь с Лжепетром и с восстанием Болотникова. Правда, восставшие склонны были объявить себя за "царя Димитрия Ивановича", но самого его в их рядах не являлось. С этим движением царю Василию Шуйскому пришлось тем не менее очень считаться и вести упорную борьбу. Дело в том, что к беглому холопу Ивашке Болотникову примкнули, во-первых, низы Московского общества: холопы и крестьяне, которым в своих "прелестных грамотах" заводчик "всей крови" обещал дьячество, дворянство и даже боярство. Во-вторых, присоединились к движению против царя Василия мелкопоместные украинные дети боярские со стрелецким сотником Истомой Пашковым во главе. В-третьих, пристали к Болотникову и Лжепетру хорошо поставленные в служебном и экономическом отношении рязанские служилые люди по отечеству, руководителем которых был Прокопий Ляпунов. Это был сын боярский крупного значения, впоследствии думный дворянин. Он был недоволен Шуйским и искал личного возвышения. Таким образом под знаменами Болотникова, Лжепетра и знатного единомышленника их, князя Григ. Петр. Шаховского собралось многочисленное ополчение. В то же время это войско не могло быть тесно сплочено. Его объединяла нелюбовь к Шуйскому и личный интерес, а разъединяла классовая рознь: под знамена Болотникова собрались, как метко отметил проф. Платонов, "социальные враги"; такими, действительно, были дети боярские и холопы. Кончилось тем, что сначала Ляпунов с рязанцами, а затем и Истома Пашков с украинными детьми боярскими отказались от единения с прочими мятежниками и передались царю Василию, за что получили полное прощение и даже щедрые награды. Болотников, угрожавший самой Москве, был отброшен к югу, заперся в городе Туле, был осажден войсками царя Василия и принужден к сдаче.

Во время этой осады на Московской украйне появился, наконец, долго ожидавшийся "царь Димитрий Иванович". Кто взял на себя в данном случае роль снова воскресшего царевича Димитрия, совершенно неизвестно. Слухов было несколько, и они противоречили друг другу. Так, по словам одних, это был попов сын Матвей (Матюшка) Веревкин, родом с Северской украйны; другие утверждали, что второй Лжедимитрий был сын Знаменского, на Арбате, священника, по имени Димитрий; иные уверяли, что один из царских дьяков вздумал разыграть из себя Самозванца; известны также и следующие мнения: "царь Димитрий Иванович" был сын князя Курбского, школьный учитель Иван из города Сокола, сын служилого стародубца, поляк (лях), еврей (жид). Есть и более подробное, но, быть может, столь же мало доказуемое известие, выписанное покойным Соловьевым из одной белорусской летописи: "Того же року 1607, месяца мая, после самое субботы и шел со Шклова, из Могилева на Попову гору якийс Димитр Иванович, менил себе быть царем Московским. Тот Дмитр Нагий был на первей у попа Шкловского именем дети грамоте учил, школу держал, также у священника Федора Сазоновича Никольского у села дети учил, а сам оный Дмитр Нагий имел господу у Могилеве у Терешки, который проскуры заведал при церкви св. Николы, и прихаживал до того Терешки час не малый, каждому забегаючи, послугуючи, и имел на себе плохой кожух бараний, влете в том ходил". Отсутствие точных известий о происхождении второго Лжедимитрия и несомненная начитанность его в Св. Писании невольно наводили современников Смуты на мысль, что этот Самозванец происходил из духовного звания: предполагали, что он был попович, или дьячок, так как знал "весь круг церковный". Во всяком случае второй Лжедимитрий не походил на первого ни наружностью, ни умственными и душевными качествами. В первом Самозванце, несмотря на несомненный его авантюризм, можно указать многие положительные черты. Он во всяком случае, худо ли, хорошо, думал о государственном интересе и держал себя в общем, как государь. Что же касается второго Самозванца, то он недаром заслужил сначала у врагов-современников, а затем и в истории прозвище "Вора", т. е. государственного преступника. И не только в русских известиях, которые можно было бы заподозрить в преувеличениях, находятся отрицательные отзывы о Воре. Все иностранцы свидетельствуют о нем, как о негодяе безбожном, коварном и развратном. Второй Самозванец не имел таким образом способностей и добрых качеств своего предшественника. Конечно, и того и другого создали обстоятельства эпохи. Все же первый Самозванец умел иногда и сам создать себе удобную для действий обстановку. Он умел подчинять своим интересам окружающих людей. Второй Лжедимитрий не заслуживает такой характеристики. В нем скорее всего можно видеть выскочку, который является игрушкой в руках своих знатных и влиятельных приверженцев. Правда, он умел все же до известной степени освоиться со своим положением, но конечно, далеко ему было до первого "царя Димитрия Ивановича".

Если нельзя, как это и выяснено выше, указать определенно, кто взял на себя при царе Василии Шуйском роль "царя Димитрия Ивановича", то можно указать, что он становится более или менее известным прежде всего в Белоруссии. Здесь в городке Пропойске он был схвачен, как военный шпион, и "вкинут в тюрьму". Тогда он заявил, что его зовут Андреем Андреевичем Нагим, что он родственник убитого "царя Димитрия Ивановича" и укрывается от преследований Василия Шуйского. Мнимый Нагий просил отпустить его в Стародуб. Польское начальство отпустило своего пленника, и тот, действительно, добрался около 12-го июня 1607 года до намеченного им города. Отсюда он отправил некоего Александра Рукина, который назывался московским подьячим, - а по некоторым известиям был "литовским детиной" - в города Северской украйны с вестью, что "царь Димитрий Иванович" спасся бегством после майского погрома 1606 года и находится в настоящее время в Стародубе. Рукин отправился выполнять поручение, волновал Северу, а в Путивле был задержан. Путивльцы отправили его назад в Стародуб и требовали, чтобы Рукин показал им "царя Димитрия", причем грозили пыткой. В Стародубе сообщник второго Лжедимитрия указал на Андрея, как на страстно ожидаемого "царя". Однако "Нагой" стал отрицать справедливость показаний Рукина. Стародубцы пригрозили и ему пыткой. Тогда "Нагой" схватил палку и с бранью закричал: "Ах вы... еще вы меня не знаете: я государь!" Стародубцы бросились "царю Димитрию Ивановичу" в ноги, винились в своей дерзости, "начаша вопити и начаша звонити в колокола". Это произошло в июле 1607 года. Очень быстро к движению примкнули Путивль, Чернигов, Новгородск Северский. К Вору стали собираться со всех сторон отряды, стародубцы и жители других городов снабдили "царя Димитрия Ивановича" деньгами и припасами. Мало того, под Тулу, которую осаждал тогда царь Василий, отправили стародубского сына боярского с грамотой. В этой грамоте было сказано, что Шуйский "подыскался" на царство "под царем Димитрием Ивановичем". Стародубец был вполне убежден в правдивости слов Вора о том, что он-то и есть прирожденный государь. Поэтому он смело пробрался в лагерь Шуйского, отыскал царя и говорил ему "встрешно, что премой ты... под государем нашим под прироженным царем подыскался царства". Шуйский приказал схватить несчастного посланца и пытать его. Стародубца "созгоша на пытке" "до смерти", но он до последней минуты твердил свои прежние речи. "Тако ево окоянную душу ожесточил диавол, - замечает по этому случаю Новый Летописец, - что за такова Вора умре". Конечно, нельзя видеть в этом поступке стародубского служилого человека такого ожесточения души, о котором говорит летопись ХVII века. Он, по всей видимости, принадлежал к тем обманутым людям, которых тогда было очень много на Руси, особенно среди мелкого служилого люда. Во всяком случае этот пример доказывал, что и за Вора готовы были стать, не щадя себя, русские люди Украйны. И действительно, движение разрасталось. На сторону Вора перешли, кроме перечисленных, и другие украинные города. Тем временем царь Василий Шуйский взял после долгой и упорной осады город Тулу и покончил благодаря этому с движением Болотникова. После этого ему следовало бы обратиться против Вора и уничтожить его. Есть любопытное известие, по которому проницательный патриарх Гермоген советовал царю Василию сделать это, указывая, что "городы вся Украинные в неумиримой брани идуще на нь". Однако "советницы лукавыя царя уласкаху во царствующий град Москву во упокоение возвратитися". Василий Шуйский послушал своих советников и "возвратися в Москву, а врагом его сие бысть радость и веселие, занеже рать вся царская разыдеся, а врагом тогда рука и возвысися". И в самом деле, Московское правительство сделало несомненную ошибку. Она объясняется, впрочем, тем, что осенью и зимой московские дворянские ополчения не любили воевать, а Вор казался неопасным, так как число сторонников его было сравнительно не велико, а боевые качества их не внушали опасения.

Последствия показали, что царь Василий не оценил надвигавшейся опасности. Он не учел, между прочим, что Вор поспешит опереться на помощь "Литвы" и поляков, у которых были разнообразные причины льнуть к самозванщине. Вор же сразу обнаружил большое тяготение к иноземцам, понимая, по всей вероятности, что трудно будет иначе справиться с Москвой. Поэтому еще из Стародуба он рассылал по городам Литвы грамоты, призывая Литовцев на помощь; в грамотах писалось: "В первый раз я с Литовскими людьми Москву взял, хочу и теперь идти к ней с ними же". В то же время один из сторонников Вора, князь Димитрий Масальский, в свою очередь, обратился к Литовцам за помощью, уговаривая их, чтобы они "прислужились государям нашим прирожденным Димитрию и Петру, прислали бы служилых всяких людей на государевых изменников, а там будет добра много". "Если государь царь и государь царевич (речь шла о Лжепетре) будут на прародительском престоле на Москве", - прибавлял Масальский, - "то вас всех служилых людей пожалуют своим великим жалованьем, чего у вас на разуме нет". На зов второго Лжедимитрия стали собираться мало-помалу искатели приключений и из-за рубежа. Во главе этой вольницы Вор поставил Меховецкого; в конце августа 1607 года к нему явился Литовский пан Будило, хорунжий Мозырский. С этим войском второй Лжедимитрий не отважился идти на освобождение осажденных в Туле, которые и сдались, как уже известно, царю Василию. И вообще положение Вора на первых порах его деятельности было очень шатко и опасно. Самозванец сознавал это, боялся покушений на свою жизнь и при первом волнении среди явившейся к нему "Литвы" скрылся с небольшим отрядом преданного ему войска в городе Орле. Впрочем, быть может, Вор действовал так под влиянием сдачи Тулы. Это думает, по крайней мере, проф. Платонов, ссылающийся при этом на показание Нового Летописца. Во всяком случае Вор скоро ободрился и по приглашению Меховецкого снова прибыл к своему воинству. Волнение все же продолжалось. Тогда Вор направился, опять-таки тайком от своего "рыцарства" в Путивль. Между тем из Речи Посполитой шли к нему новые дружины польских и литовских удальцов. Дело в том, что, по справедливому мнению автора классических "Очерков по истории Смуты", "политический кризис, переживаемый в те годы Речью Посполитой, как нельзя больше способствовал такой военной эмиграции". Король Сигизмунд и его политика не пользовались сочувствием в польском обществе, и недовольство шляхты, привыкшей к "златой вольности", вылилось в очень известном "рокоше" Зебжидовского. Рокошане долго и не безуспешно боролись со своим государем, но летом 1607 года "понесли от Жолкевского полное поражение под Гузовым (в Малой Польше) и в значительном числе "блуждали, рассеявшись около границ России", т. е. Московского государства. Опасения "королевской репрессии и тяжелые последствия боевой неудачи должны были побуждать их к переходу на Московскую территорию, на которой они могли достать себе воинскую славу и материальное обеспечение". Но, и кроме "рокошан", к самозванцу являлись поляки, влекомые жаждой добычи и славы, а, по их словам, и "желанием отомстить вероломной Москве за плен и за гибель в ней польских гостей". Итак, благодаря указанным причинам, Вор не мог иметь недостатка в польско-литовских дружинах. И действительно, уже на пути в Путивль второй "царь Димитрий Иванович" встретил пана Валавского, явившегося к нему в качестве начальника авангарда тех дружин, которые вел с собой князь Роман Рожинский. С Валавским было около 1000 поляков. Столько же явилось и с паном Тышкевичем. Затем прибыли к Вору князь Адам Вишневецкий, Александр Лисовский и другие паны. Лисовский, снискавший себе такую громкую, хотя и черную, славу своими похождениями на Руси, явился к самозванцу потому, что был "выволанец" и чести своей "отсужен". Это был смелый и искусный наездник, сумевший организовать и удерживать в повиновении целые банды бесстрашных всадников, известных под именем "лисовчиков". Отважный и предприимчивый, Лисовский посоветовал Вору осадить выгодный для него в стратегическом отношении город Брянск. Надо отметить, что царь Василий правильно оценил значение этого города и занял его довольно сильным отрядом. Когда же "царь Димитрий Иванович" явился под стены Брянска и осадил его, то на помощь осажденным отправились московские воеводы. Они снабдили осажденную крепость провиантом. Тогда Вор, видя, что не в состоянии взять Брянска, отступил на зимовку в город Орел; в это именно время в Кромы явился знаменитый впоследствии князь Роман Рожинский (или Ружинский) и привел с собой около 4000 войска. "Гетман" Меховецкий, предчувствуя, что ему придется расстаться с прежней властию, стал интриговать против своего предполагаемого опасного соперника и сумел внушить Вору самое неблагоприятное мнение о новоприбывшем. Хитрый поляк наговорил "царю Димитрию Ивановичу" об измене Рожинского. Тот же, ничего не подозревая, отправил к Вору посланцев с извещением о прибытии, с вопросом об условиях службы и требованием денег для уплаты жалованья "рыцарству". Делегатов Рожинского ожидал неласковый прием. Самозванец заявил им: "Я рад был, когда услышал, что Рожинский идет ко мне, но дали мне знать, что он хочет изменить мне, так пусть лучше воротится. Посадил меня прежде Бог на столице моей без Рожинского, и теперь посадит; вы уже требуете денег, но у меня здесь много поляков не хуже вас, а я еще ничего им не дал. Сбежал я из Москвы от милой жены моей, от милых приятелей моих, ничего не захвативши. Когда у вас было коло под Новгородом, то вы допытывались, настоящий ли я царь Димитрий или нет". Рассерженные поляки ответили в таком же тоне: "Видим теперь, что ты не настоящий царь Димитрий, потому что тот умел людей рыцарских уважать и принимать, а ты не умеешь. Расскажем братье нашей, которые нас послали, о твоей неблагодарности, будут знать, что делать". После таких взаимных любезностей послы Рожинского хотели сейчас же удалиться. Однако Вор спохватился, пригласил их к обеду и старался быть с ними ласковым. Между тем Рожинский, узнав о настроении "царя Димитрия Ивановича", думал было отправиться назад в Польско-Литовское государство. От такого намерения его отговорили поляки, служившие уже Вору. Они послали к Poжинскому приглашение лично приехать в Орел и уладить дело. Польский вождь так и поступил. По приезде в Орел Рожинский получил "аудиенции" у "царя"; к нему явились с приглашением "ехать до руки царской". На обеде, бывшем после приема, "царь Димитрий Иванович" сидел за одним столом с князем Романом и очень интересовался подробностями только что кончившегося "рокоша". Самозванец заметил в разговоре, что не желал бы быть на месте польского короля: "Не на то родился монарх Московский, чтобы им заправлял какой-нибудь арцыбискуп". Таким образом, казалось, дело шло на лад. Но когда на другой день Рожинский пожелал поговорить с "царем" наедине, ему отказали в этом под благовидным предлогом и начали устраивать всякие проволочки. Гордый пан обиделся и думал бросить все и уехать. Тем временем его сторонники дознались, что виной всему интриги Меховецкого, и, перетянув на свою сторону остальных приверженцев Вора, решились на энергичные меры. Они созвали коло, свергли на нем Меховецкого и изгнали его вместе с несколькими другими лицами из войска "царя Димитрия". Прежний гетман и его сторонники были объявлены при этом вне закона. Затем был избран в "гетманы" пан Рожинский. Коло отправило к Вору депутацию с требованием назвать тех, кто оговорил князя Романа в измене. Самозванец сам, в пышном "золотном" платье, приехал к "рыцарству". Он заявил при этом: "Вы посылали ко мне, чтобы я выдал вам верных слуг моих, которые меня предостерегают от беды; никогда этого не повелось, чтобы государи Московские верных слуг своих выдавали, и я этого не сделаю не только для вас, но даже если бы сам Бог сошел с неба и велел мне это сделать". После таких слов между "царем" и рыцарством началась крупная перебранка. Самозванец наконец уехал к себе. Поляки приставили к его дому стражу, опасаясь, что он уйдет от них. Тогда Вор пришел в полное отчаяние и напился пьяным до бесчувствия, тогда как раньше никогда не пил много. Кое-как все-таки удалось Рожинскому и Вору столковаться и примириться: обе стороны чувствовали необходимость этого. Полякам нужен был "царь Димитрий Иванович", как знамя, под защитой которого они могли добывать себе "славы" и денег. Самозванец очень дорожил "рыцарством", составлявшим лучшую часть его войска. Число польско-литовских дружин второго Лжедимитрия впоследствии возросло до 15-18 тысяч человек. Собрались мало-помалу к Вору и русские "воровские" люди: остатки шаек Болотникова и Лжепетра, жители украинных и северских городов ("севрюки"), донские и запорожские казаки. Из русских сторонников "царя Димитрия Ивановича" очень рано становится заметен Иван Мартынович (по другим сведениям, Иванович) Заруцкий. Родом из Тарнополя, он был в детстве захвачен в плен татарами, бежал от них на Дон, стал одним из атаманов, служил Болотникову и Лжепетру, спасся из Тулы во время осады войсками Шуйского и поступил на службу к "царю Димитрию Ивановичу". Это был красивый, статный, видный, храбрый, но жестокий и лукавый человек. "И сей бысть не нехрабр, но сердцем лют", - так характеризует Заруцкого один из русских писателей, современник Смуты. В то же время в донских и приволжских степях объявились один за другим "царевичи". Некоторых привели к "царю Димитрию Ивановичу", который велел казнить этих "обманщиков". К весне 1608 года у Вора составилось порядочное войско. "Гетманом" его не только по титулу, но и на деле был князь Роман Рожинский. Это было большой выгодой для "царя Димитрия Ивановича". Главнокомандующий его армии был, несомненно, опытным и талантливым полководцем. Он составлял очень удачные планы действий и умел, насколько хватало средств, их выполнять. Так и в настоящее время было решено двинуться на Москву через Заоцкие города главным силам Вора. Лисовский в то же время должен был отправиться в Поле и там снова поднять восстание против царя Василия. Шуйский готовился к отражению врагов. В течение зимы он стягивал войска к Волхову, и начальствование этой армией поручил своему родному брату, князю Дм. Ив. Шуйскому. Это было крайне неудачное назначение. Правда, царь Василий вполне мог положиться на своего брата, но тот был совершенно бездарным полководцем. Поэтому он проиграл двухдневный бой под Болховым и 1-го мая 1608 года постыдно бежал в столицу. Вор мог выбрать какое угодно направление для похода на Москву. Полководцы "царя Димитрия Ивановича" выбрали несколько кружной путь на Можайск. Этим они отрезали Москву от Смоленска и получали возможность сноситься с Польско-Литовским государством, из которого к ним шли новые подкрепления. Самозванец овладел Можайском, захватил Звенигород и подошел к самой столице. Царь Василий пытался преградить ему дорогу, но в новой армии, поставленной под начальство даровитого М. В. Скопина-Шуйского, обнаружилась "шатость", почему она была отозвана в Москву. Таким образом Вор беспрепятственно занял подмосковное Троицкое село Тушино, где и укрепился. Лисовский, в свою очередь, очень удобно выполнил свою задачу. Он занял город Михайлов и стал отовсюду собирать "воровских людей". Из Михайлова Лисовский перебрался в Зарайск, который укрепил. Здесь ему удалось почти уничтожить отряд, высланный против него и бывший под начальством князя Хованского и Захара Ляпунова. После этой блестящей победы удалой наездник взял приступом и крепкий город Коломну. В то время он насчитывал в своей армии "тридцать тысяч русских украинских людей". Лисовский двинулся из Коломны на Москву. На этом походе ему преградил путь к столице энергичный и распорядительный воевода, кн. Ив. Сем. Куракин. В происшедшем бою Лисовский потерял свою артиллерию и вынужден был очистить Коломну. Потеря этого города была очень неприятна сторонникам Вора, но все же Лисовскому удалось снова собрать большинство своих отрядов и с торжеством явиться в Тушино. Оно было в то время очень сильно укреплено и представляло собой целый воинский городок. Обосновавшись в Тушине, Вор, с этого времени известный под прозвищем Тушинского, решил сделать последний натиск и овладеть самой Москвой. Шуйский тем временем, в свою очередь, приготовился к отчаянной борьбе. Он стянул в столицу войска из разных частей Московского государства и при помощи их стал угрожать тушинцам. Тогда Рожинский решился дать открытый бой войскам царя Василия. 25 мая рано утром он напал врасплох на московскую рать, потеснил ее и пошел, было, под стены Кремля. Здесь москвичи успокоились, получили подкрепления и, в свою очередь, перешли в наступление. Поляки дрогнули и были отброшены за Ходынку. Тогда они остановились и отбили нападения московской рати. Эта битва дорого стоила обоим сторонам, показала и открыла им действительное положение дел. Рожинский еще более укрепил Тушино и стал обдумывать дальнейший план действий. И царь Василий понял, что борьба будет упорной и что придется, вероятно, "сесть в осаду". Между тем к Вору продолжали приходить подкрепления из Речи Посполитой, передавались ему и многие русские города.

Можно отметить при этом, что поляки и литовцы не обращали никакого внимания на перемирие, заключенное в это время (в июне 1608 года) между Речью Посполитой и Московским государством. Условия этого договора устанавливали на 3 года 11 месяцев прекращение всех военных и враждебных действий между обеими сторонами. Польско-Литовское государство обязалось не признавать никаких Самозванцев и не служить им. Юрий Мнишек должен был не признавать второго Самозванца своим зятем, не выдавать свой дочери за него замуж. Марина отказалась от титула Московской царицы. Обе стороны должны были отпустить всех своих пленных. Юрий Мнишек, его дочь, сын и все близкие к ним люди получали свободу и право беспрепятственного возвращения на родину. Перемирие состоялось, но выполнялось плохо со стороны Польско-Литовского государства и его подданных. Так, на приказание, отправленное королевскими послами в Тушино и повелевавшее покинуть ложного "Царя Димитрия Ивановича", последние отвечали насмешливым отказом. Самозванец же в это именно время получил подмогу. К нему явились тогда отряды Бобровского, Андрея... Александра Зборовского и Выламовского. Наконец в августе в Тушино пожаловал и пан Ян Сапега, староста Усвятский, талантливый полководец, но жестокий и разнузданный человек. Его приход лучше всего показывает, как неправы были польские власти, уверявшие, что войско Вора пополняется исключительно разбитыми "рокошанами" и что король всячески противодействует каким бы то ни было попыткам оказать содействие Самозванцу. "Все это делается против воли и заказу его королевской милости", - писал Андрей Сапега, воевода Мстиславский, смоленскому воеводе Шеину. А в это время другой Сапега "за позволением Сигизмунда III" совершенно открыто собирал войска для похода в Тушино. Пану Яну удалось собрать 7500 человек под свои знамена. Он двинулся с ними к Москве. Король не только разрешил старосте Усвятскому его предприятие, но внимательно следил за движением его отряда, получая от Сапеги донесения о походе на Русь. Само собою разумеется, что прибытие такого большого польского отряда было встречено с большим восторгом в лагере тушинцев. Самозванец отправил милостивое письмо пану Яну и просил его щадить по дороге жителей, принесших уже присягу "царю Димитрию Ивановичу". В этом же письме второй Лжедимитрий сулит щедрые награды Сапеге и сообщает: "А как придешь к нашему царскому величеству и наши царские пресветлые очи увидишь, то мы тебя пожалуем своим царским жалованьем, чего у тебя и на разуме нет". Самозванец совершенно искренне радовался появлению новых отрядов, приходивших к нему на службу. Все же важнее, чем все эти польские и литовские дружины, Вору были Марина Мнишек и ее отец. Поэтому "царь Димитрий Иванович" решил так или иначе овладеть Мариной. Мнишки тогда жили в Ярославле. Туда попали они в августе или октябре 1606 года, когда в Московском государстве начали обнаруживаться первые признаки новых внутренних неурядиц. Кроме самих Мнишков, т. е. Сандомирского воеводы и его детей, с ними было до 300 человек поляков.

Сандомирский воевода утешался лишь почетом, который ему оказывали пристава, и тем, что он обращался со своей дочерью, как с царицей. Пленных поляков содержали на счет Московского правительства и старались в общем о том, чтобы они не терпели недостатка в необходимом. Все же подневольное пребывание в Ярославле было тяжело Мнишкам и их свите. Доходили до них кое-какие слухи и вести. Дошло до них наконец и известие о том, что "царь Димитрий Иванович" спасся во время майского погрома и постарается выручить жену и тестя из Ярославской ссылки. Слухи стали мало-помалу принимать более реальную форму. От второго Лжедимитрия начали в Ярославль приходить письма. Мнишки охотно отвечали на них. Между тем друзья Сандомирского воеводы хлопотали об освобождении пленных соотечественников. Шуйский, которому надо было во что бы то ни стало добиться нейтралитета Речи Посполитой, чтобы успешнее справиться с внутренними неурядицами, согласился на освобождение Мнишка, его дочери, сына и их свиты. В мае 1608 года их вызвали в Москву, где и продержали более 2-х месяцев. В это время у Московского правительства шли переговоры о перемирии, которое и было заключено в июне 1608 года на вышеуказанных условиях. По заключении перемирия 2-го августа 1608 года, Мнишки выехали из Москвы в Польшу в сопровождении бывших великих послов к первому Лжедимитрию, панов Олесницкого и Гонсевского. Охранял поляков и вместе с тем наблюдал за ними князь Влад. Тим. Долгорукий с отрядом в несколько сот человек. Ввиду близости Тушина и занятия дороги на Смоленск врагами царя Василия, русские направились вместе с Мнишками окольным путем через Тверь. Когда путники приближались к Волге, было получено известие, что погоня, высланная Тушинским Вором, недалеко. Русские советовали или переменить маршрут, или пропустить тушинский отряд. Гонсевский склонялся к их мнению, но большинство поляков было против него. Кончилось тем, что погоня, отправленная за Мнишками из Тушина, настигла их, и желание Вора исполнилось.

Есть известие, по которому "царь Димитрий Иванович" отправил сначала в погоню за Мариной отряд Валавского. Однако поляки, отлично видевшие, что служат обманщику, не хотели подвергать Сандомирского воеводу и его дочь необходимости признать Вора законным супругом Марины. Поэтому Валавский сделал вид, что не успел догнать отпущенных в отчизну поляков и вернулся в Тушино. Тогда Вор послал с тем же поручением отряд Заборовского. Последний, стремившийся выслужиться перед Самозванцем, настиг Мнишков и принудил их к сдаче. По всей вероятности, все пленение Сандомирского воеводы и его дочери было комедией, разыгранною с обоюдного согласия сторон. После "плена" Марина с отцом были отправлены в Царево-Займище, где находился тогда Ян Сапега. Этот пан стал относиться к Марине с величайшей предупредительностью, величал ее царицей и вызвался проводить ее до Тушина. Самозванец, в свою очередь, постоянно обменивался с "женой" письмами и давал ей добрые советы. Так, он указывал Марине на желательность посещения монастыря Звенигорода, где "царице" нужно было присутствовать при одном церковном торжестве, так как "от этого может возбудит

Еще в энциклопедиях


В интернет-магазине DirectMedia