Статистика - Статей: 909699, Изданий: 1065

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Белинский





Белинский, Виссарион Григорьевич

- родился 30 мая 1811 года в недавно присоединенном к России Свеаборге, где его отец, Григорий Никифорович, служил младшим лекарем флотского экипажа. Фамилию свою Григорий Никифорович получил при поступлении в семинарию от своего учебного начальства: отец его был священником села Белыни, Нижне-Ломовского уезда Пензенской губ., и сына прозвали Белынским. Белинским же стал писаться прославивший эту фамилию внук белынского попа, уже в бытность студентом. Восприемником от купели будущего гениального критика (конечно, заочно) явился цесаревич Константин Павлович. В 1816 г. Гр. Ник. оставил морскую службу и, уехав на родину, поселился в г. Чембаре, Пензенской губ., где занял место уездного лекаря. Здесь провел свое детство и отрочество его знаменитый сын. Тяжел был весь жизненный путь, пройденный Белинским; горьки были и его детские годы. Домашняя обстановка, в которой он рос, была прямо ужасающая; мало теплоты и привета находил он в грубой, неинтеллигентной домашней среде. Отец Белинского был человек весьма невысоких душевных качеств. О его тщеславии достаточно говорит сообщение одного лица, близко знавшего семью Белинских и писавшего Виссариону Григорьевичу, что по получении его отцом чина коллежского асессора в доме его "обуяла всех одна болезнь, и более всех страждет твой папенька; она известна мне под именем тщеславия дворянства". По свидетельству И. И. Лажечникова, "общество, которое дитя встретило у отца, были городские чиновники, большею частью чины полиции, с которыми уездный лекарь имел дела по своей должности. Общество это он видел нараспашку, часто за Ерофеичем и пуншем, слышал речи, вращавшиеся более всего около частных интересов, приправленных цинизмом взяточничества и мерзких проделок, видел воочию неправду и черноту, не замаскированные боязнью гласности, не закрашенные лоском образованности, видел и купленное за ведерко крестное целование понятых, и свидетельствование разного рода побоев и проч., и проч. Душа его, в которую пала с малолетства искра Божия, не могла не возмущаться при слушании этих речей, при видении разного рода отвратительных сцен. С ранних лет накипела в ней ненависть к обскурантизму, ко всякой неправде, ко всему ложному... Прибавьте к безотрадному зрелищу гнилого общества, которое окружало его в малолетстве, домашнее горе, бедность, нужды, вечно его преследовавшие, и вы поймете, отчего произведения его иногда переполнялись желчью, отчего, в откровенной беседе с ним, из наболевшей груди его вырывались грозно-обличительные речи, которые, казалось, душили его". Белинский, если любил отца, то уважал его мало; высокие нравственные требования, которые носил он в душе, заставляли его краснеть за отца; студентом он писал брату об отце: "Если он страдал и теперь страдает - это от самого себя; он есть лютейший враг, мучитель и тиран самого себя; не люди, а сам он виноват в своих несчастиях". Мать Белинского стояла еще ниже отца, который все же чему-нибудь учился и любил почитать Вольтера. Мария Ивановна Белинская происходила из очень бедной и ничтожной дворянской семьи, что давало ей повод не раз попрекать мужа его неблагородным происхождением, была весьма вспыльчива, любила дрязги и ссоры; нежность ее к детям выражалась тем, что она их обкармливала до отвала. Белинский в своих воспоминаниях говорил о ней еще с меньшим уважением и сочувствием, чем об отце. Воспоминания Белинского о своем детстве тяжелы и мрачны: "Мать моя были охотница рыскать по кумушкам; я, грудной ребенок, оставался с нянькою, нанятою девкою; чтоб я не беспокоил ее своим криком, она меня душила и била. Впрочем, я не был грудным: родился я больным при смерти, груди не брал и не знал ее... сосал я рожок, и то, если молоко было прокислое и гнилое - свежего не мог брать... Отец меня терпеть не мог, ругал, унижал, придирался, бил нещадно и ругал площадно - вечная ему память. Я в семействе был чужой". В 1839 г. Белинский писал одному из своих друзей: "Иметь отца и мать для того, чтобы смерть их считать моим освобождением, следовательно, не утратою, а скорее приобретением, хотя и горестным; иметь брата и сестру, чтобы не понимать, почему и для чего они мне брат и сестра, и еще брата, чтобы быть привязанным к нему каким-то чувством сострадания, - все это не слишком утешительно". Единственною светлою стороною в темном быту этой несчастной семьи были воспоминания о деде Белинского, о. Никифоре, который, вырастив детей, удалился от мира и вел в уединенной келье аскетическую жизнь; его считали праведником, и в семье Белинских сохранилась благоговейная память о дедушке-аскете. Если, по выражению С. А. Венгерова, "от матери Белинский мог наследовать только ее вспыльчивость и неистовость", то "праведник-дед возродился в праведнике-внуке: дед не знал мук сомнений, не переживал трагедии поисков определенного идеала, на его долю выпало счастье непосредственной ясной веры. Но и вера внука в те моменты, когда он приходил к определенному выводу, была не менее ясна, и его душа исполнялась истинно-молитвенным восторгом. Он славословил с не меньшей убежденностью, чем дед". Грамоте научила Белинского чембарская учительница Ципровская; отец научил его немного латыни, и лет четырнадцати он поступил в только что открывшееся в Чембаре уездное училище. Оно не превышало обычного низкого уровня тогдашних захолустных учебных заведений. Педагогия основывалась на порке, среди учителей были, как водилось, горькие пьяницы, иногда среди класса оставлявшие учеников ради водки, и вспоминать добром Белинский мог только одного из своих воспитателей - смотрителя училища А. Грекова, мягкого и благодушного человека. Небрежность и нерадение педагогов предоставляли ученикам значительную свободу, и это сослужило хорошую службу Белинскому, который читал запоем и перечитал чуть ли не всю русскую литературу XVIII и начала XIX века. В одной из своих рецензий Белинский вспомнил об этом раннем периоде своего развития: "Еще будучи мальчиком и учеником уездного училища, я в огромные кипы тетрадей неутомимо денно и нощно, и без всякого разбора, списывал стихотворения Карамзина, Дмитриева, Сумарокова, Державина, Хераскова, Петрова, Станевича, Богдановича, Максима Невзорова и других; я плакал, читая "Бедную Лизу" и "Марьину рощу", и вменял себе в священнейшую обязанность бродить по полям при томном свете луны с понурым лицом. Природа мне дала самое чувствительное сердце и сделала меня поэтом, ибо, будучи еще учеником уездного училища, я писал баллады и думал, что они не хуже баллад Жуковского, не хуже "Раисы" Карамзина, от которой я тогда сходил с ума". Быть может, к этому периоду жизни Белинского относится его первое произведение, появившееся в печати (в плохоньком журнале "Листок", 1831 г.) - стихотворение "Русская быль", по общему тону - подражание тем "народным" песням, которых немало сохранили журналы и альманахи 20-30-х годов, в духе той ложной "народности", с которой впоследствии так горячо воевал сам Белинский. В училище умный и даровитый мальчик быстро выделился из ряда своих товарищей; в 1823 году он обратил на себя внимание посетившего училище директора пензенских училищ, известного романиста И. И. Лажечникова. Впоследствии Лажечников рассказывал. "В 1823 г. ревизовал я чембарское училище. Во время делаемого мною экзамена выступил передо мною, между прочими учениками, мальчик лет 12, которого наружность с первого взгляда привлекла мое внимание. Лоб его был прекрасно развит; в глазах светился разум не по летам; худенький и маленький, он, между тем, на лицо казался старее, чем показывал его рост. Смотрел он серьезно; таким вообразил бы я себе ученого доктора между позднейшими нашими потомками, когда, по предсказаниям науки, измельчает род человеческий. На все делаемые ему вопросы он отвечал так скоро, легко, с такою уверенностью, будто налетал на них, как ястреб на добычу, и отвечал большею частью своими словами, или прибавляя то, чего не было даже в казенном руководстве, - доказательство, что он читал и книги, не положенные в классах. Я особенно занялся им, бросался с ним от одного предмета к другому, связывая их непрерывною цепью, и, признаюсь, старался сбить его. Мальчик вышел из трудного испытания с торжеством". Ревизор подарил Белинскому какую-то книжку "за прекрасные успехи в учении": "Мальчик принял книгу без особенного радостного увлечения, как должную себе дань; без низких поклонов, которыми учат бедняков с малолетства". В августе 1825 г. Белинский перешел из училища в Пензенскую гимназию, тогда состоявшую из четырех классов. В Пензе Белинский жил на частной квартире, вместе с семинаристами, знакомство с которыми принесло ему некоторую пользу: от них любознательный гимназист научился многому такому, что в гимназии не преподавалось. И в ней преподавание было поставлено едва ли лучше, чем в уездном училище, зато царила, по выражению ее другого знаменитого воспитанника Ф. И. Буслаева, учившегося там почти одновременно с Белинским, "беззаботная распущенность нравов". Учился Белинский неравномерно: хуже всего, как и Пушкин, математике и превосходно - истории, естественной истории, географии и русской словесности. При переходе из 2-го класса в третий он получил за успехи в награду книгу, а в третьем классе был оставлен на второй год, так как пропустил много уроков. Это, конечно, нельзя объяснять леностью, так как опередивший гимназию в своем развитии юноша вечно читал и даже изучал книги, с пером в руке, делая из них заметки и выписки; к тому же, он задумал поступить в университет без гимназического аттестата по экзамену. Из учителей обратил на Белинского внимание преподаватель естественной истории М. М. Попов, который полюбил его и впоследствии рассказывал: "Не помню, чтобы в Пензе с кем-нибудь другим я так душевно разговаривал, как с ним, о науках и литературе. Бывало, как отправлюсь с учениками за город, во всю дорогу Белинский пристает ко мне с вопросами о Гете, Вальтер Скотте, Байроне, Пушкине, о романтизме и обо всем, что волновало в то доброе время наши молодые сердца... Белинский читал с жадностью тогдашние журналы и всасывал в себя дух Полевого и Надеждина". Гимназического курса Белинский не кончил, но что причиной этого не была леность видно из того, что в 1829 г., когда первый класс гимназии остался без учителя русского языка, гимназическое начальство поручило Белинскому заместить его, и второгодник преподавал своим младшим товарищам русский язык в течение нескольких месяцев. Жизнь вел он в Пензе довольно замкнутую, много читал и, встречаясь с товарищами, которые прозвали его "философом", обменивался с ними мыслями о занимавших его литературных и философских вопросах, иногда вступал в горячие споры. Единственным развлечением его жизни был театр. Материальная сторона его жизни была печальна: "Учась в гимназии", писал он впоследствии, "я жил в бедности, скитался по скверным квартиришкам, находился в кругу людей презренных".

В августе 1829 г. Белинский, с трудом собравши кое-какие ничтожные средства, отправился в Москву, для поступления на "словесный" факультет университета. Каким вступил он в высшее учебное заведение, окончив жизнь школяра и начиная студенческую жизнь, видно из его письма, относящегося к первым месяцам пребывания в Москве и сохранившего его верную самооценку: "Имею пламенную, страстную любовь ко всему изящному, имею душу пылкую. В сердце моем часто происходят движения необыкновенные, душа часто бывает полна чувствами и впечатлениями сильными, в уме рождаются мысли высокие, благородные". В эстетическом развитии своем Белинский к этому времени подвинулся далеко вперед: он уже не восхищался, как прежде, в равной мере творениями Державина и Максима Невзорова: ему неприятно было встретить в университетской библиотеке "между бюстами великих писателей бюсты площадного Сумарокова, холодного, напыщенного и сухого Хераскова". "В жизни юноши", писал он, "всякий час важен: чему он верил вчера, над тем смеется завтра". Выдержав вступительный экзамен, Белинский был принят в студенты и целый семестр бедствовал, пока не был принят на казенное содержание, что сначала его чрезвычайно радовало. Профессорское преподавание того времени не могло удовлетворять Белинского, и он стал относиться к университету так, как прежде относился к гимназии, и черпал знания всюду, кроме университета. Московский Университет был тогда еще далек от своего возрождения, наступившего лишь во второй половине 30-х годов. "Солнце истины", говорит К. C. Аксаков, учившийся тогда в университете, "освещало наши умы очень тускло и холодно". Некоторые профессора брали взятки; к ним "с пустыми руками не ходили". Профессор-врач Мудров, тогдашняя московская знаменитость, лечил больных молебнами. Большинство профессоров не имело даже своих курсов: словесность читалась "по Бургию", право "по Гейнекцию" и даже Каченовский читал всеобщую историю "по Пелицу". Н. И. Пирогов описывает лекции иных профессоров как "своего рода забавный спектакль". Герцен рассказывает, что преподаватель математики "подгонял" формулы к своим надобностям, "принимая квадраты за корни, x за известное". Один из деканов читал свой предмет "по Пленку", объясняя при этом, что "умнее Пленка-то не сделаешься, хоть и напишешь свое собственное". Престарелый Мерзляков уже не читал. Как невысока была репутация московского университета, об этом свидетельствует одно письмо Пушкина, который писал М. П. Погодину в 1831 г.: "Ученость, деятельность и ум чужды Московскому Университету". "Руссо был человек ученый, а я учился в Московском Университете", забавно жалуется пушкинский "Альманашник". Впрочем, во времена Белинского уже явилось несколько профессоров другого, нового типа: И. И. Давыдов, М. П. Погодин, С. П. Шевырев, М. Г. Павлов, Н. И. Надеждин; Давыдов, тогда молодой и блестящий, явился у нас первым насадителем шеллингианства. Это не был человек идеи, но он много знал и был одинаково блестящ и интересен на кафедрах философии, латинской словесности, алгебры, русской словесности. Если он и не располагал к себе духовно, то все же живым изложением заставлял себя слушать. М. П. Погодин выделялся из среды остальных профессоров трудолюбием и добросовестностью; через много лет один из его слушателей вспомнил его с благодарностью: "Его светлые и новые идеи, тогда еще нигде не появлявшиеся в печати, возбуждали самое напряженное внимание к каждому его слову ". О проф. С. П. Шевыреве Белинский говорил, как об одном из замечательнейших литераторов наших, с ранних лет своей жизни предавшемся науке и искусству, с ранних лет выступившем на благородное поприще действования в пользу общую, обогащенном познаниями, коротко знакомым со всеобщею историею литературы, что доказывается многими его критическими трудами и особенно - отлично исполняемою им должностью профессора при Московском Университете. М. Г. Павлов читал физику, минералогию и сельское хозяйство. Имея полную возможность быть на этих кафедрах узким специалистом, Павлов, находившийся под влиянием натурфилософской школы, преподавал философские основы естествознания. Естествоведение в его изложении явилось наукой философской и обобщающей, и он, первый в России, проложил дорогу вполне научному и широкому изучению природы. Герцен рассказывает, что "Павлов излагал учение Шеллинга и Окена с такой пластической ясностью, которой никогда не имел ни один натурфилософ. Физике было мудрено научиться на его лекциях, сельскому хозяйству - невозможно, но его курсы были чрезвычайно полезны. Павлов... останавливал студента вопросом: "Ты хочешь знать природу? Но что такое "природа"? Что такое "знать"?... Он имел удивительный дар излагать лекции ясно, в высшей степени логично, без всяких красноречивых или напыщенных фраз, но просто и вразумительно до невероятности. Каждая его лекция запечатлевалась твердо в памяти, и ее очень легко можно было повторить всю наизусть, так последовательно истекала одна мысль из другой. Когда я прослушал первую лекцию Павлова, то я был необыкновенно поражен, как будто какая-то завеса спала с ума и в голове моей засиял новый свет. Предо мною открылся новый мир идей, новый взгляд науки". О непосредственном влиянии Павлова на Белинского судить трудно (хотя Павлов читал на физико-математическом факультете, но его лекции посещали студенты всех факультетов), но лекции Павлова сильно влияли на друга Белинского - Станкевича и через него не могли не отразиться на Белинском. Самое важное значение среди этих "новых" профессоров принадлежало Надеждину. Ни о ком из своих преподавателей бывшие слушатели не отзывались так восторженно, как о нем. Станкевич говорил К. С. Аксакову, что Надеждин "много пробудил в нем своими лекциями, и что если он будет в раю, то Надеждину за то обязан". И. А. Гончаров писал о Надеждине: "Как профессор, он был нам дорог своим вдохновенным, горячим словом, которым вводил нас в таинственную даль древнего мира, передавая дух, быт, историю и искусство Греции и Рима. Чего только не касался он в своих импровизированных лекциях! Он один заменял десять профессоров. Излагая теорию изящных искусств и археологию, он излагал и общую историю Египта, Греции и Рима. Говоря о памятниках архитектуры, о живописи, о скульптуре, наконец о творческих произведениях слова, он касался и истории философии. Изливая горячо, почти страстно перед нами сокровища знания, он учил нас и мастерскому владению речи. Записывая только одни его лекции, можно было научиться чистому и изящному складу русского языка". Другой слушатель писал, что часы, проведенные им на лекциях Надеждина, "принадлежат к лучшим часам его жизни, и воспоминание о них он лелеет в своей памяти, как золотой сон". На студентов словесного факультета, которые могли слушать Павлова лишь урывками, Надеждин влиял сильно, давая им философское обоснование эстетического понимания искусства и литературы. На Белинского Надеждин влиял еще раньше его поступления в университет своими статьями в "Вестнике Европы" и "Телескопе"; в начале литературного поприща Белинского Надеждин явился его руководителем.

Гораздо сильнее на студента Белинского влияла товарищеская среда. Он застал в университете литературные кружки; один из них собирался в том самом "номере", большой общей комнате казеннокоштных студентов, куда попал Белинский. В этом кружке участники дебатировали прочитанное в журналах, толковали о профессорских лекциях, читали свои собственные сочинения и переводы. "Умственная деятельность во II-м нумере, - рассказывает университетский товарищ Белинского, - шла бойко. Спор о классицизме и романтизме еще не прекращался тогда между литераторами, несмотря на глубокомысленное и многостороннее решение этого вопроса Надеждиным в его докторском рассуждении о происхождении и судьбах поэзии романтической... И между студентами были свои классики и романтики, сильно ратовавшие между собою на словах. Некоторые из старших студентов, слушавшие теорию красноречия и поэзии Мерзлякова и напитанные переводами из греческих и римских поэтов, были в восторге от его перевода Тассова "Иерусалима" и очень неблагосклонно отзывались о "Борисе Годунове" Пушкина, только что появившемся в печати, с торжеством указывая на глумливые о нем отзывы в "Вестнике Европы". Первогодичные студенты, воспитанные в школе Жуковского и Пушкина и не заставшие уже в живых Мерзлякова, мало сочувствовали его переводам и взамен этого знали наизусть прекрасные песни его и беспрестанно декламировали целые сцены из комедии Грибоедова, которая тогда еще не была напечатана. Пушкин приводил нас в неописанный восторг. Между младшими студентами самым ревностным поборником романтизма был Белинский, который отличался необыкновенной горячностью в спорах и, казалось, готов был вызвать на битву всех, кто противоречил его убеждениям. Увлекаясь пылкостью, он едко и беспощадно преследовал все пошлое и фальшивое, был жестоким гонителем всего, что отзывалось риторикою и литературным староверством. Доставалось от него иногда не только Ломоносову, но и Державину за риторические стихи и пустозвонные фразы". Герцен рассказывает о своих товарищах: "Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно в это время пробуждались у нас больше и больше теоретические стремления. Семинарская выучка и шляхетская леность равно исчезали…" "В эпоху студенчества, - рассказывает К. С. Аксаков, - первое, что охватывало молодых людей, это - общее веселье молодой жизни, это - чувство общей связи товарищества. Конечно, это-то и было первым мотивом студенческой жизни. Но в то же время слышалось, хотя не сознательно, и то, что молодые эти силы собраны все же во имя науки, во имя высшего интереса истины. Чувство равенства в силу человеческого имени давалось университетом и званием студента. Главная польза такого общественного воспитания заключалась в общественной жизни юношей, в товариществе, в студенчестве самом. Общественно-студенческая жизнь и общая беседа, возобновлявшаяся каждый день, много двигали вперед здоровую молодость". Развитие Белинского быстрыми шагами подвигалось вперед. В 1831 г. его видел М. М. Попов. "Ум его возмужал, - рассказывает Попов, - в замечаниях его проявлялось много истины... Прочли мы только что вышедшего тогда "Бориса Годунова". Белинский с удивлением замечал в этой драме верность изображения времени, жизни и людей; чувствовал поэзию в пятистопных безрифменных стихах, которые прежде называл прозаичными; чувствовал поэзию и в самой прозе Пушкина. Особенно поразила его сцена: "Корчма на Литовской границе". Прочитав разговор хозяйки корчмы с собравшимися у нее бродягами, улики против Григория и бегство его через окно, Белинский выронил книгу из рук, чуть не сломал стул, на котором сидел, и восторженно закричал: "Да это живые: я видел, я вижу, как он бросился в окно!.." В нем уже проявился критический взгляд". В этой сцене уже виден будущий "неистовый Виссарион", пламенный литературный боец, со всем его пылом, со всей необычайной восприимчивостью к прекрасному. К этому же времени относится его первая крупная и серьезная литературная работа. О своих ранних прозаических опытах он говорит в одном письме, 1830 г., к М. М. Попову: "Я нашелся принужденным приняться за смиренную прозу. Есть довольно много начатого - и ничего оконченного и обработанного". М. М. Попов сообщает, что "еще в гимназии Белинский пробовал писать стихи, повести прозой, - шло туго, не клеилось". Когда, в 1830 г., Попов, вместе с Лажечниковым, задумал издавать альманах и просил у Белинского стихов для него, отказываясь наотрез, Белинский писал: "Бывши во втором классе гимназии, я писал стихи и почитал себя опасным соперником Жуковского, но времена переменились: я увидел, что не рожден быть стихотворцем и, не хотя идти наперекор природе, давно уже оставил писать стихи... Тщетно трудясь, с досадою бросаю перо. Не имею таланта выражать свои чувства и мысли легкими, гармоническими стихами. Рифма мне не дается и, не покоряясь, смеется над моими усилиями, выражения не уламываются в стопы, и я нашелся принужденным приняться за смиренную прозу". В 1829 г. Белинский написал "Рассуждение о воспитании". Оно еще не напечатано; известие о нем сохранено "Русскою Стариною", где были помещены выдержки из него. Об этом рассуждении дают достаточное понятие две-три краткие выписки. "От воспитания человек может сделаться или добродетельным Сократом или развращенным Нероном... Счастливы те молодые люди, которые имеют случай под руководством опытных ученых, добродетельных и образованных наставников усовершенствовать себя и предуготовить к опасному, хотя и непродолжительному пути по трудной дороге жизни... От хода обстоятельств (направляемых воспитанием), человек может умом своим или уподобиться ангелам и возвышаться мыслию, подобно орлу быстропарящему, или быть подобным бессловесным животным и пресмыкаться в прахе, подобно червю презренному…" Трудно, конечно, по этим отрывкам произнести окончательный приговор всему "Рассуждению", но высокопарный стиль, которым изложены эти общие места, наивность суждений совсем не похожи на то, что писал Белинский впоследствии, когда ему приходилось касаться вопроса о воспитании, которому он посвятил не одну блестящую страницу. В прелестях казенного кошта Белинский скоро разочаровался и писал со своим тогдашним наивным юношеским пафосом, что у него "при одном воспоминании об оном текут из глаз не водяные, а кровавые слезы", что если бы он "прежде знал, каков он, то лучше бы согласился наняться к кому-нибудь в лакеи и чищением сапог и платья содержать себя, нежели жить на нем". Кормили казеннокоштных скверно, обращались с ними грубо; на Белинского инспекция особенно косилась за неаккуратное хождение на лекции. Надежды свои Белинский возложил на драму, которую тогда писал он, и думал, что если она будет напечатана, то публика ее расхватает в месяц, и он выручит "тысяч шесть", на которые прежде всего избавится от "проклятой бурсы". Но обстоятельства сложились совсем не так, как ожидал наивный автор. Осуществлению затеянной Белинским драмы помогла свирепствовавшая тогда холера. Казеннокоштных студентов начальство из предосторожности держало взаперти. "Для рассеяния от скуки, - писал Белинский своим друзьям, - я и еще человек с пять затворников составили маленькое литературное общество. Еженедельно было у нас собрание, в котором каждый из членов читал свое сочинение. Это общество, кончившееся седьмым заседанием, принесло мне ту пользу, что заставило меня кончить мою трагедию". Эта трагедия - "Дмитрий Калинин" - была ближайшей причиной удаления Белинского из университета. Содержание ее таково. Богатый и добрый помещик Лесинский воспитывает крестьянского мальчика Дмитрия Калинина, своего побочного сына, о чем тот, впрочем, узнает лишь в конце драмы. Жена и сыновья Лесинского - злые, жестокие и надменные люди. Не такова дочь Лесинских - Софья, воспитанная "русской мамзелью" и любящая так же, как и Дмитрий, все благородное и высокое. На этой почве Дмитрий и Софья сходятся, влюбляются друг в друга и вступают в связь. Дмитрий уезжает в Москву устроить свои дела, а тем временем умирает старик Лесинский. Его сыновья сообщают Калинину, что его благодетель умер, что его отпускная уничтожена, что Софья выходит за князя, и вызывают Калинина домой, так как "недостает лакеев для служения при свадебном столе". Дмитрий в отчаянии мчится домой в сопровождении своего друга, который намерен познакомиться с Софьей, уговорить ее покинуть дом и тайком от семьи обвенчаться с Калининым. Но, вопреки советам осторожного друга, Дмитрий врывается на бал к Лесинским, произносит внушительный и трескучий монолог и заключает свою возлюбленную в объятья. Брат Софьи велит слугам заковать в кандалы "раба". Это слово, которое всегда жжет Дмитрия, приводит его в бешенство, и он убивает своего оскорбителя. Взятый в тюрьму, Калинин убегает оттуда и с обрывком цепи на руке является к Софье, которая все еще его любит и предлагает ему умереть вместе. Дмитрий закалывает свою любовницу, но еще не успевает покончить с собою, когда ему передают предсмертное письмо его покойного благодетеля. Из этого письма Калинин узнает, что покойный был его отец, что Софья - его сестра и что убит им брат. Испытывая страшные душевные муки, несчастный братоубийца и кровосмеситель закалывает себя. В основе драмы лежит, таким образом, не какая-нибудь общественная тенденция, а гибельные семейные обстоятельства, воля враждебного рока. Что Белинский смотрел на свое произведение как на "драму судьбы" видно из эпиграфа, взятого им: "И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет". Но в этих рамках Белинский не удержался, и "драма судьбы" развилась в широкую и яркую общественную "картину тиранства, присвоившего гибельное и несправедливое право мучить себе подобных". В самом деле, причиной гибели Калинина является не только грех его отца, но и его положение крепостного. Молодой драматург сильно и размашисто набросал целый ряд бытовых картин и правдиво, с глубоким чувством негодования, изобразил ужасы крепостного права. Лесинская-мать поучает "проклятое хамово поколение": "Когда барыня говорит тебе, что ты виновата, так как же ты смеешь оправдываться?" Ее сын Андрей кричит на провинившегося мужика: "Шкуру сдеру с мерзавца, каждый день буду бить до полусмерти". Старый слуга жалуется: "Коли учнут напрасно взыскивать, не моги рта разинуть, не моги пикнуть в оправдание - на конюшню, да и только; уж порют, порют, как собак каких. А если кто захворает, да доложат барыне, так только и услышишь: вишь, какой благородный! вишь, какой дворянин! Еще хворать вздумал". Сам Калинин говорит о крепостных: "Неужели эти люди для того только родятся на свет, чтобы служить прихотям таких же людей, как и они сами? Кто дал это гибельное право - одним людям порабощать своей власти волю других, подобных им существ, отнимать у них священное сокровище - свободу? Господин может для потехи или для рассеяния содрать шкуру со своего раба, может продать его, как скота, выменять на собаку, на лошадь, на корову, разлучить его на всю жизнь с отцом, с матерью, с сестрами, с братьями и со всем, что для него мило и драгоценно..." У Белинского того времени, молодого, еще не установившегося, не было никакой политической программы, о какой-нибудь оппозиции правительству он и не думал, и эти слова, вложенные в уста Дмитрия Калинина, шли прямо из сердца юноши, полного живого сочувствия ко всем угнетенным. Крепостное право, которое в его время большинство считало необходимым установлением, одной из основ, на которых держится Россия, Белинский научился ненавидеть еще в детстве. Посылая трагедию отцу, он писал: "Вы увидите многие лица, довольно нам известные". Это были, конечно, портреты знакомых чембарских героев произвола. Впоследствии, услышав от кого-то, что он ест постное только "для людей", Белинский резко ответил лицемеру: "Я не владею людьми". Благородное сочувствие личности, ставшее вскоре его культом, всегда жило в его сердце, как простая жалость ко всем обиженным судьбою и терпящим неправду. В Калинине много собственных черт его автора - прежде всего его благородная пылкость, сила его протеста. Все это выражено, правда, в стиле тогдашнего романтизма, но узнать в Калинине Белинского нетрудно. Дмитрий не ходит, а мечется, не говорит, а извергает, как вулкан, длинные, трескучие монологи "ужасным громовым голосом", "с дикою улыбкою и блуждающими взорами", "задыхаясь и трепеща", "приведенный в крайнюю степень бешенства". Слова Калинина так же отчаянно яростны, как эти ремарки молодого автора. Он взывает, обращаясь к Богу: "Отец человеков! Ответствуй мне: Твоя ли премудрая рука произвела на свет этих змиев, этих крокодилов, этих тигров, питающихся костями и мясом своих ближних и пьющих, как воду, их кровь и слезы... Нет, видно милосердный Бог наш отдал свою несчастную землю на откуп дьяволу, который и распоряжается ею истинно по-дьявольски... О, теперь, лютый тигр-отчаяние, грызи мое сердце, разрывай его на миллионы частей, покуда оно еще бьется. Эхидны совести, змеи раскаяния, высасывайте из жил моих соки бытия, иссушайте мозг в костях моих". По силе гражданского чувства "Дмитрий Калинин" стоит на одной доске с "Путешествием" Радищева, произведением тоже слабым в художественном смысле, но звучащим тем же благородным протестом против окружающего зла. Белинский сам придавал своей драме большое значение; в начале 1831 г. он писал отцу: "Может быть, вы скоро увидите имя мое в печати и будете читать обо мне разные толки и суждения как в худую, так и в хорошую сторону. Не могу решительно определить достоинство моего сочинения, но скажу, что оно много наделает шуму". Автор читал драму товарищам, один из которых так вспоминал об его чтении: "Наружность его была очень истощена. Вместо свежего, живого румянца юности, на лице его был разлит какой-то красноватый колорит; прическа волос на голове торчала хохлом; движения резкие, походка скорая, но зато горячо и полно одушевления было чтение автора, увлекавшее слушателей страстным изложением предмета и либеральными, по тогдашнему, идеями". Многим пьеса нравилась, и друзья надеялись увидеть ее на университетской домашней сцене. Сам автор был очень доволен ею и лишь впоследствии сознал ее недостатки и говорил даже с излишней строгостью к самому себе: "Если бы каждый молодой человек, не лишенный чувства и сгорающий желанием печататься, издавал все плоды своей фантазии, сколько бы дурных книг бросил он в свет и сколько бы раскаяния приготовил он себе в будущем. Мы говорим это от чистого сердца, говорим даже по собственному опыту, потому что имеем причины благодарить обстоятельства, которые помешали нам приобрести жалкую, эфемерную известность мнимыми произведениями искусства и занять место в забавном ряду литературных рыцарей печального образа". Но едва ли у Белинского были основания особенно "благодарить обстоятельства". Он пробовал пристроить драму в журнал, но это ему не удалось. Тогда он снес ее в цензуру, находившуюся в то время в руках профессоров. Последствия вышли самые неожиданные. Хотя автор думал, что его "сочинение не может оскорбить чувства чистейшей нравственности и что цель его есть самая нравственная", цензура признала его детище "безнравственным, бесчестящим университет", и о нем составили журнал. Профессора-цензоры грозили автору Сибирью и так его распекли, что он слег и в тот же день очутился в университетской клинике. Исключен он был не сразу, но удаление его из университета теснейшим образом связано с "Дмитрием Калининым". Белинскому поставили в вину, что он, три года пробыв в университете, частью не держал, частью не выдержал экзаменов для перевода на второй курс. Истощенный болезнью, Белинский не мог держать экзаменов весною 1832 г. и просил позволения держать их осенью. Позволение ему было обещано и целое лето он, по его выражению, "трудился и работал, как чорт, готовясь к экзамену". Но к экзамену его не допустили, а просто уволили, мотивировав исключение его "недостаточными успехами", "бессилием для продолжения наук" и даже "ограниченностью способностей". Мотивировка исключения так безжалостно-злобна, что в ней чувствуется прямо месть; причиной мести могла быть только "дерзкая" трагедия.

Итак Белинский очутился за порогом университета. Это было в сентябре 1832 г. В своем развитии Белинский ничего не потерял, расставшись с университетом; знаний тогдашний университет не давал, и только лучшие и очень немногие профессора, как Надеждин, Павлов, Давыдов, могли сообщить своим слушателям кое-какие общие идеи, некоторое развитие. К. С. Аксаков говорил, что не обязан университету ничем в смысле запаса знаний; Грановский, попав по окончании русского университетского курса в Берлин, с ужасом убедился, что ему приходится начинать с азов. Единственное, что мог бы дать университет Белинскому, если бы он прилежно изучал университетскую науку, - это общее понятие о философии, об эстетике в изложении Надеждина, о русской грамматике и истории русской литературы. Именно в этих знаниях нельзя отказать Белинскому: он проявил их блестящим образом уже в первых своих крупных работах - "Литературных Мечтаниях", в курсе грамматики. Белинскому суждено было явиться первым серьезным и вполне научным историком русской литературы; в области научно-обоснованной эстетики Надеждин был лишь его предшественником; Белинский первый создал у нас эстетическую систему. Всему этому положил начало не университет, а чтение и усердная работа мысли. Университет, совершенно случайно, дал Белинскому неразрывные нравственные связи с товарищами, имевшие столь важное значение в его жизни. "У нас Белинскому, - говорит князь В. Ф. Одоевский, - учиться было негде: рутинизм наших университетов не мог удовлетворить его логического в высшей степени ума; пошлость большей части наших профессоров порождала в нем лишь презрение; нелепые преследования неизвестно за что, развили в нем желчь, которая примешивалась в его самобытное философское развитие и доводила его бесстрашную силлогистику до самых крайних пределов". М. М. Попов, долго наблюдавший процесс его умственного развития, рассказывает: "В гимназии учился он не столько в классах, сколько из книг и разговоров. Так было и в университете. Все познания его сложились из русских журналов не старее двадцатых годов и из русских же книг. Недостающее же там пополнялось тем, что он слышал в беседах с друзьями. Верно, что в Москве умный Станкевич имел сильное влияние на своих товарищей. Думаю, что для Белинского он был полезнее

Еще в энциклопедиях