Статистика - Статей: 872588, Изданий: 948

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Шетарди





Шетарди, маркиз Иоахим-Жак Тротти де ла

- французский посол при русском дворе. Род. 1705 г., ум. 1758 г. Знатная семья, к которой принадлежал Ш., была родом из Турени. Отец Ш. умер, когда он был еще ребенком, а мать, модница времен Людовика XIV, женщина, по отзывам сына, легкомысленная и жадная на деньги, вступила во второй брак с баварским дворянином Монастероль, который своими чудачествами и бесчинствами потешал дворы Версаля и Мюнхена. Господа Монастероль жили очень расточительно и скоро растратили все свое состояние; тогда господин Монастероль пустил себе пулю в лоб, предоставив жене и пасынку устраиваться, как им угодно. Таким образом еще в семье Ш. приучился к расточительности и великолепию, страсть к которым не покидала его всю жизнь. Эта же ненормальная семейная обстановка воспитала в нем то тщеславие и безграничное самомнение, которыми отличается его дипломатическая деятельность. Сначала Ш. готовился к военной службе и побывал даже в Академии, где пристрастился к верховой езде; однако, не дослужив до чина бригадира, он по неизвестным причинам перешел на дипломатическую службу. Еще до 1731 г. он побывал в Англии, а с 1731 г. Ш. в течении восьми лет был в Берлине министром французского короля и за это время сумел составить себе известность ловкого человека и увлекательного собеседника, (по крайней мере, в кругу придворных и дипломатов). Вопрос о польском престолонаследии 1734 г. дал ему случай познакомиться с делами севера вообще и России в частности. О деятельности Ш. в это время писали так: "il emploie le vrai et le faux, le vert et le sec, pour induire le roi de Prusse à brouiller, plus que jamais, les affaires du Nord". А между тем дела Франции на севере были далеко не в блестящем положении. Отношения между Францией и Россией были запутаны и недружелюбны: еще с 1726 г., в конце которого был отозван из С.-Петербурга Кампредон, между этими двумя державами произошел разлад, и в России не было "характеризированного", как говорили в XVIII веке, представителя Франции. Обязанности его исполнял секретарь французского посольства Маньян, не получавший даже никаких официальных инструкций; вся деятельность его заключалась в наблюдении за выдающимися событиями в России и в сообщении хода их французскому правительству. В особенности обострились отношения между Россией и Францией из-за Польши. На вакантный, с 1 февраля 1733 г., польский престол сейм вторично избрал Станислава Лещинского, тестя Французского короля, но Россия, недовольная этим, отправила войска для поддержки своего кандидата Августа, Курфюрста Саксонского, и тогда Маньян от имени французского короля заявил, против нарушения Россией вольностей Польши, протест, который был оставлен без последствий. Поэтому 5-го июня 1733 г. Маньян был отозван. Впоследствии Флери писал, что французское правительство было сильно оскорблено высокомерием и произволом Русских по отношению к Лещинскому, суровостью к французским войскам, посланным ему на помощь и захваченным Русскими в Данциге, наконец, резкими и непристойными выражениями, употреблявшимися в различных документах, которые появлялись в продолжение борьбы за польский престол от имени Русского правительства. Уезжая, Маньян оставил свои бумаги г. Вильярдо. В 1734 г. в Россию был отправлен с особым дипломатическим поручением г. Бернардони; с 1734 по 1735 г, Фонтон де Лестан, посланный для возвращения французов, захваченных в Данциге; с 1735 по 1737 г. в России вовсе не было представителя Франции: послы Императора и Короля Прусского, находившиеся при Петербургском дворе, осведомляли представителей Франции в Вене - маркиза Мирпуа и в Берлине - маркиза Шетарди, которые передавали собранные ими сведения о русских делах в Версаль. В 1737 г. в Петербург был отправлен на собственный его риск, без какой бы то ни было официальной инструкции, безо всякого звания и даже паспорта, граф Лалли Толлендаль. Он вернулся в 1738 г. во Францию, и добытые им сведения явились подготовительными для Ш. Отчеты графа Лалли давали обзоры правления России, ее финансов, сил морских и сухопутных, сообщали доводы за и против союза с ней и, наконец, указывали способ для возобновления дипломатических сношений с Царицей. В 1738 г. Россия была утомлена и истощена победоносной, но совершенно бесплодной войной с турками, и 11/22 апреля граф Остерман писал кардиналу Флери о том, что Царица с радостью примет мирное посредничество Французского Короля, предложенное ей Римским Императором. Случай для возобновления сношений с Россией представлялся очень удобный, тем более, что заявление, подобное Остермановскому, было сделано и командующим армией Минихом французскому послу в Константинополе маркизу Луи-Соверу Вильневу. Кардинал согласился на посредничество, результатом которого был чрезвычайно выгодный для Франции Белградский мир (21 сентября 1739 г.) и возобновление дипломатических сношений. 18/29 апреля 1738 г. при французском короле был аккредитован в качестве полномочного министра князь Антиох Кантемир, получивший 11/22 декабря того же года звание чрезвычайного посла. Флери требовал, чтобы русский посол был назначен ранее французского для возмещения прежде нанесенной Россией обиды Франции. Кардинал писал: "мы были оскорблены и притом публично в глазах всей Европы. Подобает ли нам остаться нечувствительными к обиде и выказывать взаимное равенство относительно желания и способов достигнуть единения". Король давал слово, что через неделю после назначения русского посла в Версаль он назначит своего министра в Петербурге. На этот пост в августе 1738 г. назначили графа де Вогренан, бывшего ранее послом при королях Сардинском и Испанском, но граф, зная, какие огромные издержки связаны с пребыванием при Русском дворе, в апреле 1739 г. не согласился ехать без добавочного оклада, в котором ему почему-то отказали. Тогда вместо Вогренана был назначен маркиз Ш. В инструкции, полученной им 1/12 июля 1739 г., ему предписывалось спешить к месту назначения и заявить о том, что Франция желает прочного мира между Турцией и Россией. Посол должен был тщательно наблюдать за тем, чтобы почет, оказываемый ему при церемониале, не был меньший, чем послу Императора. Французскому правительству казалось, что ненавистное ему Австрийское влияние должно было усилиться в России вслед за браком Анны Леопольдовны с принцем Вольфенбютель Бевернским Брауншвейгским и что "Венский двор способен наводнить Империю варварскими войсками". Им представлялось чрезвычайно простым установить непосредственную связь между Россией и Францией и, таким образом, "расторгнуть узы" между Петербургским и Венским двором, но "такой союз, лишь увеличив значение России, явится противным участию, принимаемому Его Христианнейшим Величеством в укреплении и поддержке Швеции", с которой, после удаления, при помощи Франции, всех сторонников Англии и России, был заключен договор о субсидии. По поводу последнего Ш. в России должен был заявить, что договор этот не новость. Относительно же вмешательства Франции во внутренние дела Швеции, Ш. предписывалось разговоров не заводить и вообще избегать каких бы то ни было объяснений. Намерения Французского правительства относительно России были ясно высказаны в инструкции: Франция хотела обессилить Россию и, если удастся, привести ее к допетровскому ничтожеству. Для достижения этой цели рассчитывали на внутренний переворот, так как "если бы он произошел в России, то скоро привел бы ее к тому бессилию, в котором она находилась до вступления на престол царя Петра I". В Версале знали, что почва для переворота готова: русские недовольны иноземным правительством, которое унижает дворян "предоставлением главных должностей иностранцам в ущерб русским"; озлобление еще увеличилось, когда разнеслись слухи о решении Государыни возвести на престол племянницу ее Анну Леопольдовну, снова устранив дочь Петра I Елизавету. Правительство России чувствовало шаткость своего положения и знало о симпатиях массы населения к Елизавете, в пользу которой составлялись уже заговоры.

В З. Европе разнесся даже было слух, будто знатнейшие русские решили, воспользовавшись поддельным завещанием Петра I, устроить возмущение войск и, при помощи шведов, низвергнуть с престола царицу Анну Иоанновну, удалить из России Анну Леопольдовну с супругом ее и всей семьей герцога Курляндского Бирона. На освобожденный таким путем Русский престол предполагалось возвести Елизавету Петровну. Ввиду всех этих слухов Французское правительство поручало Ш. с величайшей осторожностью разузнать, и как можно точнее, о настроении умов в России, о положении русских знатных фамилий, о влиянии и приверженцах, которых имеет или может иметь в. к. Елизавета, затем о сторонниках Голштинского дома, которые, быть может, сохранились в России, об общем настроении различных частей войск и их командиров, - наконец, обо всем, что может дать понятие о возможности переворота, в особенности если Царица не сделает заранее никаких распоряжений относительно престолонаследия. Таковы были главные поручения, возложенные на Ш. Кроме того, он должен был достоверно выяснить состояние финансов, войска, флота, в особенности насчет помощи Императору в войне с Портой. В интересах торговли Ш. предлагалось постараться изменить тариф 1724 г. так, чтобы можно было сначала уравновесить французскую торговлю с английской, а затем ослабить последнюю на севере. Во всех этих делах послу предписывалось не спешить, а действовать постепенно, приобретая доверие русских министров. В предстоящих мирных переговорах между Портой и Россией, Ш. должен был действовать так, чтобы не казалось, будто Франция навязывает свое посредничество. К Шведскому посланнику в Петербурге Нолькену он должен был относиться предупредительно, но крайне недоверчиво. 16/27 августа 1739 года Ш. получил верящие и отзывные грамоты и шифр, а на следующий день выехал из Парижа. Ш. был щедро награжден деньгами и тратил их не стесняясь. Его свита состояла из 12 секретарей, 8 священнослужителей, 6 поваров и 50 пажей и лакеев. Прусский посланник в Дрездене писал по случаю проезда Ш. чрез этот город: "Его платья - самое изысканное и великолепное, что когда бы то ни было видела Россия. Он даст понять русским во всех отношениях, что такое Франция". Путь Ш. шел чрез Берлин, Варшаву по Курляндии до Риги, куда маркиз прибыл лишь 11/22 декабря, задержанный в пути нежданной оттепелью. На границе России и по всему пути до Петербурга Ш. устраивали торжественные встречи, а он раздавал подарки, которые ему в сложности обошлись более 5300 золотых. 15/26 декабря 1739 года Ш. прибыл в Петербург и немедленно занялся установлением церемониала, который усложнялся из-за того, что Франция смотрела на Елизавету, как на законную наследницу Петра, и желала воздавать ей принадлежащие почести, в то время как царица Анна Иоанновна хотела передать престол Анне Леопольдовне с ее потомством. Кроме того, при Петербургском дворе находился герцог Курляндский, фаворит царицы, фактический правитель России. Он требовал первенства над послом Франции и почестей, ему не полагающихся; Ш., согласно желанию своего двора, очень заботился об условиях церемониала, о поддержании чести посольского звания и всего к нему относящегося и, так как русский двор не отличался особенной уступчивостью, неудивительно, что почти весь 1740 г. шли переговоры по этому предмету, часто принимая характер мелочных придирок, вроде того, когда и с кем танцевать Ш., когда начинать менуэт и т. д. По этому поводу секретарь английского посольства Бэлль писал: "Ш. ничего не делает, проводя время в роскоши и спокойствии". Наконец и Амело, французский министр иностранных дел, ответил Ш. на его жалобы о небрежности русских в оказывании понести послу: "что касается особ, уклонившихся от посещения вас, то в настоящее время этот вопрос является весьма маловажным для службы короля". Первая аудиенция Ш. была 29 декабря 1739 г. (9 января 1740 г. по нов. стилю). В остальном дипломатическая деятельность Ш., в первые месяцы пребывания его в России, сводилась к передаче французскому правительству сведений о переговорах русских о мире с турками и, что важнее всего, к ознакомлению с Россией и ее внутренним положением. Ш. очень желал познакомиться с знатными русскими, но под условием, что они первые сделают ему визит и, не зная, как это устроить, обратился за указаниями и советами к Остерману, который, конечно, ему в этом не помог. Несмотря на эту неудачу, Ш. писал во Францию, что он надеется устроить общество русских, среди которых найдет лиц, способных руководить переворотом в пользу Елизаветы. Прошло еще несколько месяцев, а Ш. все жалуется на одиночество "даже не подобающее его званию". Такое отношение русских к нему Ш. объяснял не счетами их с Францией или Швецией, а государственным строем России и характером ее жителей. На основании чего судил Ш. о русских, трудно сказать, но отзывы его очень решительны: Русские, по его мнению, народ в высшей степени ненадежный, склонный к переменам и смутам, "привыкший к рабству, а также к гнусному преклонению пред тем, кто над ним более всего надругается". По поводу выбора лиц, могущих войти в партию Елизаветы, Ш. писал: "в России нет общества; оно не образуется или никто не решается его составить Знатнейшие лица называются здесь вельможами лишь по имени, на самом деле они рабы, и привычка к рабству настолько сильна, что большинство их даже не чувствуют своего положения". Ввиду всего этого Ш. приходит к заключению, что в России не найдется никого, кто мог бы руководить переворотом в пользу Елизаветы с достаточной толковостью и энергией. Еще неудачнее была попытка Ш. разведать ход государственных дел России. Он правильно заметил, что все важные дела России решаются ограниченным кругом лиц, принадлежащих к правительству, и Ш. казалось совершенно невозможным выведать то, что они решили скрыть. Если так обстояли дела Ш. относительно известий о деятельности правительства в Петербурге, то еще безнадежнее они были для провинции. Даже в окрестностях столицы он не мог найти осведомленных корреспондентов, не говоря уже об окраинах "чересчур огромных владений Царицы". Ш. пробовал было расспрашивать русских об их делах, но "встречал достойную смеха сдержанность в ответах или убеждался в невежестве, простирающемся далее, чем это мне кажется позволительным". Присмотревшись к русским, Ш., наконец, понял, что при всех внешних отличиях, проявляемых в отношении к нему Петербургским двором, ему не оказывают ни малейшего доверия в делах. Он писал: "здесь делают тайну изо всего". "Все здесь вызывает подозрение. Русские вас избегают и не осмеливаются говорить ни о чем, касающемся внутреннего положения страны". В конце концов Ш. решился на крупное объяснение с Остерманом по поводу своего вынужденного уединения и потребовал, чтобы граф приказал посещать посла под угрозой жалобы его во Францию; русский министр обещал исполнить желание маркиза.

Вот чем занимался Ш. в России.

Между тем в марте 1740 г. в иностранных периодических изданиях стали все чаще и чаще появляться известия об угрожающем положении, которое заняли относительно друг друга Швеция и Россия, а также и о брожении внутри ее. Амело писал Ш., что внешние отличия, о которых он так много хлопотал в России, теперь не важны; посол должен добиться доверия в делах политических, причем Амело находил совершенно неосновательными оправдания Ш. в том смысле, что ему в собирании нужных сведений мешает форма правления. Амело считал положение дел на севере критическим. Особенно оно обострилось в июле 1739 г. после умерщвления и ограбления, по приказанию Миниха, шведского дипломатического агента Синклера. Шведы знали, что война с турками ослабила Россию, и рассчитывали на волнения внутри ее, которые помогут им справиться с врагом и без того истощенным. Однако шведы, под давлением Франции, вообще очень желавшей этого нападения, но в данный момент заинтересованной примирением России с Портой, медлили, угрожали и, благодаря этому, потеряли выгоды положений. До 1739 г. границы России на севере не были укреплены, войска, воевавшие с турками, не стянуты к Петербургу; но уже летом 1739 г. русские укрепления на шведской границе были поправлены и близ нее было сосредоточено до 100000 войска. Впрочем, русские вовсе не желали войны, употребляли все средства для охлаждения пыла шведов и обещали им больше, чем они могли добыть войной, убеждая их оставаться в покое. Еще при начале вооружений Русское правительство запросило Шведское о причине их, но шведы спросили о том же русских, которые заявили, что первые должны ответить шведы. Переговоры на этом прекратились, но в Петербурге ждали Ш., чтобы чрез посредство третьего лица добиться более положительных результатов. Действия, или вернее молчание Ш. развеяло эту надежду. Тогда попытались втянуть его в эти переговоры: Царица была в союзе с Империей, Польшей и Англией и каждая из этих держав могла предложить ей свое посредничество для мира со Швецией, и вот разнесся слух, что английский посланник при русском дворе хлопочет о примирении держав севера при посредничестве Англии. Ш. насторожился, хотя и предполагал, что слух этот пущен русскими с целью побудить его высказаться и обеспечить за Россией возможность не делать первого шага. Франция соглашалась прекратить вооруженное состояние севера и торжествовать на нем в качестве примирительницы, но лишь при условии, что это будет очень выгодно для Швеция и с явным ущербом для России. Амело хорошо знал, что всякая, ведущая к подобному исходу, попытка найдет правильную оценку и достойный отпор со стороны Остермана, поэтому он поручал Ш. добиться доверия Бирона и непосредственно чрез него оказать нужное давление на русское правительство. Ш. разрешалось действовать, до получения инструкций и полномочий, самостоятельно, объясняясь и условливаясь относительно средств, могущих предупредить разрыв между державами, но "не высказывая ничего положительного". Кроме того, Ш. должен был узнать, чем Царица готова вознаградить шведов за их военные приготовления и нет ли вмешательства какой-либо державы в дела севера. Для выяснения всех этих вопросов Ш. начал переписываться с французским посланником в Швеции графом Сен-Севереном и стал подробно обсуждать с Нолькеном доводы за и против войны. Положение было очень сложно и еще осложнилось вследствие смерти Императрицы Анны Иоанновны (23 октября 1740 г.), Римского Императора и Прусского короля (май 1740 г.). Шведское правительство, получив известие о смерти Анны Иоанновны, предписало Нолькену поддерживать одну из трех существующих в России партий: или герцога Бирона, или Анны Леопольдовны, или Елизаветы Петровны. По-видимому, Нолькен сразу решил стать на сторону последней, но Ш. вначале высказывался в пользу Бирона. Отмечая, с какой быстротой исчезают препятствия, стоявшие на пути герцога к престолу, Ш. находит, что шведы могут теперь, пожалуй, лучше всех решить, кому быть на престоле России - Бирону или принцу Брауншвейгскому, причем французский посол считал более выгодным для шведов поддерживать герцога Курляндского, так как зависимость принца от враждебных Франции и Швеции Венского и Берлинского дворов была вне сомнений. Кроме того, Ш. полагал, что Бирон могущественнее принца и даже без помощи других достигнет престола, а если шведы помогут ему, то он сумеет их отблагодарить. Бирон должен дорожить дружбой этой державы, так как хорошо знает, до какой степени его ненавидят русские, и предполагает, что при неудаче в России без помощи шведов он вряд ли сохранит за собой и Курляндию. Ш. наверно знал, что Бирон очень желает мира между Россией и Швецией и думал даже, что герцог готов воспользоваться замешательством в делах, происшедших после смерти царицы, сделать Швеции значительные уступки согласно ее требованиям, но зато прибегнуть к услугам шведов для достижения русского престола. Позднее, когда из-за фрейлины Менгден отношения между Анной Леопольдовной и ее мужем стали явно враждебны, Бирон сблизился с великой княгиней и Ш. советовал Нолькену поддерживать герцога и принцессу против других партий. Падение Бирона 8/19 ноября 1740 г. изменило соотношение сил при Петербургском дворе. Партий осталось две: принцессы Анны Леопольдовны и великой княжны Елизаветы, но Ш. по-прежнему мало верил в значительность и силы партии дочери Петра I и считал, что насколько партия Правительницы сильна, настолько партия Елизаветы слаба: она почти не имеет надежды достичь когда бы то ни было престола, по крайней мере, пока жив Иоанн Антонович, малолетний император России.

Нолькен совершенно иначе и гораздо правильнее оценивал положение и силы партий: еще до падения Бирона он поддерживал великую княжну Елизавету Петровну, а после ареста герцога он заявил Ш., "что с герцогом Бироном ему больше нечего делать, а если он будет вести переговоры с Правительницей, то все будет известно прежде всего русскому Министерству, чего шведские министры желают избежать". В это время, с точки зрения Нолькена, одна лишь партия в России заслуживала внимания - партия великой княжны Елизаветы Петровны. Нолькен уверял Ш., что к этой партии примкнули, дав определенные обещания, генерал поручик Бахметьев - обер-прокурор сената, генерал-майор Урусов, генерал майор сенатор Игнатьев, комендант Петропавловский крепости, обещавший навести в момент переворота орудия крепости на город и дворец.

Елизавета Петровна, говоря с Ш. о своих приверженцах, назвала еще кн. Черкасского, Ушакова и всех офицеров гвардии русского происхождения. Ш. прибавляет, что тогда она считала своим и гр. Остермана. Все это казалось Ш. маловероятным и раздутым, но шведский посланник не отступал от своих взглядов и, по-видимому под влиянием его донесений, Шведское правительство предписало ему подстрекнуть партию благоприятную Швеции произвести государственный переворот, предоставив в распоряжение Нолькена 100 тысяч талеров и предписав генералу Буденброку, командиру Финляндских войск, действовать по указанию Шведского посла в Петербурге. Еще в декабре 1739 г. Нолькен сблизился с хирургом доктором вел. кн. Елизаветы Петровны - Лестоком и, разведав от него о положении партии великой княжны, сообщил Ш. за верное, что сторонники ее торопятся привести свой план в исполнение, так как узнали, что правительница намерена после погребения тела Имп?цы Анны, завладеть престолом и сделать его наследным в Брауншвейгской семье. Ш. помнил, что в инструкции ему предписывалось быть относительно Нолькена осторожным, и он, сдерживая увлечения шведского посланника, по словам маркиза, не раз заставлял его сознаваться, что шведы не имеют партии в России и не могут расчитывать на успех; что же касается притязаний Елизаветы Петровны, то и они очень слабы, так как престол занят уже Брауншвейгской фамилией. Впрочем, Ш. действительно так смотрел на положение дел в России и жаловался в Версаль на Нолькена, который подает своему двору надежду на возможность государственного переворота в России, в осуществимость которого Ш. не верит. Тем не менее Ш., обязанный содействовать планам Швеции относительно России, обещал Нолькену поддержку Франции, если окажется хоть какой-нибудь признак Шведской партии в России и тайна ее существования будет гарантирована. Кроме того, Ш. считал необходимым установить, насколько безопасен этот переворот для Швеции, каковы расчеты вел. кн. Елизаветы на успех, ее намерения и степень признательности за содействие. Внимательность Ш. усилилась к январю 1741 г., когда французское министерство иностранных дел, на основании ранее собранных и вновь получаемых сведений о России, прислало маркизу добавочную инструкцию, предписывавшую ему, как можно тщательнее и подробнее, разведать о партии вел. кн. Елизаветы. Ш. начал собирать нужные ему сведения и сообщал своему двору, что до него с разных сторон доходят слухи о недовольстве народа правлением иноземцев, о приверженности его к дочери Петра - Елизавете, о склонности этой княжны к французам и уверенности ее в том, что этот народ желает ей добра. Прежде Ш. не верил в существование партии вел. кн. Елизаветы, теперь у него явилась новая забота, как бы переворот не совершился без содействия и пользы Франции в интересах одной лишь Швеции; маркиз просит Амело поскорее прислать ему подробные инструкции, находя момент для переворота очень удобным. Зная взгляды министерства, Ш. писал, что вступление вел. кн. Елизаветы на престол равносильно низведению России на степень ее "допетровского ничтожества", к сожалению не объясняя, почему именно он так думает. С инструкцией Ш. обещает быть осторожным и не предпринимать ничего в пользу вел. кн. Елизаветы, пока не объяснится с ней "категорически". Случаев к этому ранее 1741 г. было очень много. Елизавета Петровна, после заговора Долгоруких, жила в своем дворце очень уединенно и по отношению к ней применялись "величайшие предосторожности для предупреждения всякого несчастия". До Ш. ни один из иностранных министров не являлся к великой княжне и его посещение слегка заболевшей Елизаветы обратило на себя общее внимание, как неслыханное нововведение; однако, после визита Ш., вел. княжны Елизавета и Анна явились к нему в сопровождении Миниха и маркиз просил разрешения княжон приходить к ним время от времени засвидетельствовать свое почтение. С тех пор начались свидания маркиза с вел. кн. Елизаветой. Он посещал ее настолько часто, что 18/29 ноября 1740 г. вел. княжна прислала к нему Лестока с известием о возникновении подозрений у правительства: не обсуждается ли между послом и вел. кн. Елизаветой Петровной план государственного переворота. Великая княжна просила Ш. прекратить на время свои посещения, обещая со временем вознаградить его за это более частыми свиданиями. После этого Ш. мог встречаться с ней лишь при посещении дворца и в дни официальных празднеств, когда он в качестве посла, занимал место близь вел. кн. Елизаветы Петровны, и кроме того мог навестить ее под предлогом необходимого поздравительного визита. Так он побывал у вел. княжны в день ее рождения 18-го декабря, 24 и 27-го декабря, 1-го января, 1741 года, когда имел с ней продолжительный деловой разговор. 27 января (7 февраля) 1741 года Ш. получил уведомление, что опасность миновала, и вновь стал посещать вел. княжну. Инструкции из Парижа он все же не получал, а то, что ему писал относительно планов Елизаветы Петровны Амело, было противоречиво и скачала могло мало обнадеживать маркиза. 13/24 января Амело писал: "надежды принцессы Елизаветы мало осуществимы. Всякие соображения относительно прав ее на престол, пожалуй, излишни в данный момент". Около 23 января (3 февраля) во взглядах французского министерства произошла перемена; Амело писал: "По-видимому есть какое то вероятие заговора в пользу принцессы Елизаветы", и поэтому Ш. предписывалось содействовать Нолькену; наконец, 2/13 февраля Амело категорически заявляет, что "это дело заслуживает полного внимания короля", и Ш. поручалось внушить вел. кн. Елизавете надежду на поддержку Франции. Но еще до получения последнего письма в России, Ш. уже начал действовать в том духе, как ему предписывал Амело и что легко было оправдать данными ему до отъезда из Франции инструкциями. Но никакие указания и советы не могли бы помочь Ш. установить правильный взгляд на лиц и среду, в которой ему приходи лось действовать. При его самомнении и высокомерии он легкомысленно и свысока судил о людях, с которыми встречался, и о делах, свидетелем которых был. Великую княжну Елизавету он называл легкомысленной и безвольной, ее приближенных - трусами и нерассудительными, сторонников - низкими рабами, всех русских склонными более всего к низкопоклонству и предательству. При начале войны русских со шведами он писал о ничтожестве русской армии и флота, отсутствии денег, офицеров и матросов, а после воцарения вел. кн. Елизаветы распространялся о могуществе России. Эти противоречия впоследствии отметил с крайним изумлением Версальский двор. Амело указывал Ш. на обдуманность и последовательность действий вел. кн. Елизаветы Петровны, на несоответствие его сообщений с "надежными и смелыми замыслами ее завладеть престолом". Вскоре и Ш. натолкнулся на такое препятствие, которое не могло бы явиться со стороны легкомысленного и безвольного человека. Швеция в награду за содействие желала добиться от вел. кн. Елизаветы земельных уступок, хотя бы части областей, завоеванных Петром I. В таком смысле действовал Нолькен, и Амело предписывал Ш. поддерживать его в этом, так как, если бы послу удалось "склонить принцессу Елизавету к такой жертве, то он оказал бы громадную услугу королю, для которого всегда выгодно довести Россию до ее прежних пределов". Ш. и Нолькен думали добиться земельных уступок от великой княжны, убедив ее выдать письменное обязательство с просьбой о помощи у Швеции и с обещанием вознаградить эту державу за содействие, подразумевая под наградой земельные уступки. Переговоры об этом обязательстве начались между Лестоком и Нолькеном еще в декабре 1740 г., но не привели ни к чему. Лесток уверял (по словам Ш.), что считает одного лишь французского посла способным склонить вел. кн. Елизавету Петровну выдать нужное шведам обязательство и так как Ш. получил от своего двора соответственное разрешение, то он при встрече 3/14 февраля убеждал великую княжну выдать его и поторопиться совершить переворот. Великая княжна Елизавета поблагодарила за совет, Ш. даже уверяет, что была растрогана его речью, но прошло 12 дней, месяц, а она все не выдавала обязательства и не приступала к решительным мерам для совершения переворота. Между тем великая княжна Елизавета заручилась всем, чем могла и со стороны шведов и со стороны Франции. Она оказалась более ловким дипломатом, чем посол и посланник этих двух держав. Сначала, путем долгих и сложных переговоров, она добилась уверенности, что Нолькен действует не по личному усмотрению, а по согласию Шведского правительства, затем вполне определенно убедилась, что "помощь Швеции" (т. е. объявление войны России и издание манифеста о цели этой войны - передачи престола наследникам Петра) будет ей оказана и безо всяких обязательств с ее стороны. Великая княжна не менее остроумно и ловко уверила Ш. в полном к нему доверии, добилась его доверия, влияния на Нолькена в желательном для нее смысле, и обещания помощи французского короля, но ни в чем не поступилась интересами своего народа и страны. Переговоры о выдаче обязательства продолжались до февраля, не подвинув дела ни на шаг вперед. В феврале Елизавета Петровна вновь заметила, что за "ей и Ш. наблюдают и просила его и Нолькена быть как можно более осмотрительными. Действительно в это время, очевидно благодаря неосторожности кого-либо из участников заговора, о нем по З. Европе разнесся слух. 9/20 марта Амело спрашивал Ш., не открыты ли замыслы великой княжны. 6/17 марта английский министр лорд Гаррингтон писал посланнику в России - Финчу о решении секретной комиссии шведского сейма объявить войну России, о французской субсидии в два миллиона крон для этой цели и об организации в России большой партии, которая вооружится и восстанет в то время, когда шведы перейдут русскую границу. Цель этого восстания возвести на престол великую княжну Елизавету. Весь этот план, по словам английского министра, задуман и разработан Нолькеном, маркизом де ла Ш. и Лестоком. Гаррингтон думал, что удача этого плана подчинит влиянию Франции весь Север и поэтому поручал Финчу раскрыть замыслы шведов и французов Русскому правительству. Финч, получив это известие, немедленно сообщил его Остерману, который принял его притворно равнодушно, и принцу Брауншвейгскому. Принц подтвердил известия Гаррингтона и сказал, что Русское правительство давно подозревает заговор в пользу княжны Елизаветы, но не имеет никаких верных путей для раскрытия его. Иностранные представители при Петербургском дворе также заметили, что между Лестоком, Нолькеном и Ш. ведутся переговоры о каком то важном деле и догадывались, что дело идет о престолонаследии. Были замечены и частые визиты маркиза к великой княжне. Финч уверяет, что Ш. не только "с замечательным усердием бывает у великой княжны, делая ей частные визиты", но что "он бывает у княжны даже по ночам, переодетый, а так как при этом нет никаких намеков на любовные похождения, посещения маркиза вызваны политическими мотивами".

Единовременно с известиями о раскрытии заговора распространились и слухи о намерениях правительства предупредить его. Поговаривали о заключении вел. кн. Елизаветы Петровны в монастырь, о яде для маркиза и т. д. Остерман действовал с непонятной медлительностью и нерешительностью.

Для того, чтобы удалить Елизавету Петровну из России, остановились на решении выдать ее замуж за одного из иностранных принцев, а для противодействия ее сторонникам к Петер бургу начали стягивать войска и решили просить французское правительство отозвать Ш. от поста. Быть может от более энергичных мероприятий в. к. Елизавету Петровну спасало существование опаснейшего претендента на престол России - сына Анны Петровны, герцога Петра Голштинского, или же шаткое положение самого Остермана, который, возвысившись вторично, видел единственное средство для сохранения своего положения в том, чтобы упрочить престол в Брауншвейгской семье. Он замыслил возвести на престол принца Антона Ульриха, но в этом стремлении он стал на пути Правительницы, которая сама мечтала о верховной власти. Приверженцы Правительницы старались избавиться от Остермана и ждали лишь удобного к тому случая; такое отношение, вряд ли, могло располагать Остермана к решительным действиям против заговора, в существовании которого он не был вполне уверен, хотя донесения Финча отчасти начали уже оправдываться.

Нолькен покинул Петербург еще 27 июня-8 июля, так и не добившись письменного обязательства от великой княжны; она устно обещала вознаградить Швецию за ее поддержку, субсидировать эту державу всю жизнь, отказаться от всех договоров с Англией и Австрийским домом и вступить в союз с Францией и Швецией. По приказанию Елизаветы Петровны уполномоченный присягнул в верности ее обещаниям.

24 июля-4 августа Швеция объявила России войну. К этому подстрекнула ее Франция вследствие договора с прусским королем Фридрихом II (в июле 1741 г.), по которому Пруссия должна была содействовать избранию Курфюрста Баварского в Римские Императоры, а Франция обязывалась склонить Швецию объявить войну России и этим помешать ей послать на помощь Австрии тридцатитысячный корпус, о котором хлопотал в Петербурге маркиз Ботта.

После отъезда Нолькена маркизу пришлось вести дело одному, то чрез посредство Лестока, то при личных свиданиях с в. к. Елизаветой. Французское министерство по-прежнему не присылало Ш. определенных инструкций, и порой ему приходилось очень круто, в особенности, благодаря тому положению, в которое он попал из-за вопроса о церемониале. После смерти Имп?цы Анны Иоанновны, для упрощения вопроса о церемониале, Ш. был облечен званием полномочного министра. Но осложнений не избежали. С одной стороны, Бирон заявил притязания на титул королевского высочества, с другой стороны Ш. не хотел подчиняться обычаю целования руки и отказывался одеть желаемый русским двором траур, так как по способу ношения траура были соединены в один класс семейство герцога курляндского и царская семья. Отличия, присвоенные себе Бироном, нарушали почтение к монарху Франции в лице Ш., если бы он согласился облечься таким образом в траур.

Падение и опала Бирона 29 октября мало поправили дело, и вопреки желанию русского двора Ш. оставался полномочным министром, не одевал траура и не являлся ко двору. Маркиз настаивал на том, что он представит свои верящие и отзывные грамоты лично царю, между тем Русское правительство вследствие слабости и болезненности малолетнего Иоанна Антоновича никому его не показывало и заявило Ш., что личная аудиенция у царя может состояться не ранее как тогда, когда монарху минет год, т. е. после 12/23 августа. Русское правительство было недовольно переменой звания Ш. Остерман волновался, правительница считала это затрагивающим ее достоинство; иностранные министры недоумевали.

Весьма вероятно, что притязательность и излишняя оценка важности представителя Франции зависели от личности посла. По крайней мере, другие иностранные дипломаты его в этом упрекали и некоторые факты подтверждают их мнение. В феврале Ш. устроил в день рождения французского короля обед и пригласил на него важнейших сановников государства, но они все не тол

Еще в энциклопедиях


В интернет-магазине DirectMedia