Статистика - Статей: 872588, Изданий: 948

Искать в "Биографический энциклопедический словарь..."

Шеин





Шеин, Михаил Борисович

- умер 28-го апреля 1634 г. (казнен в Москве). По своему происхождению он принадлежал к одному из древнейших московских боярских родов, ведущих начало от Михаила Прушанина (или Прашинича), выехавшего из Пруссии в Новгород в XIII веке. У Василия Михайловича Морозова, по прозвищу Шея (потомка Михаила Прушанина в седьмом колене), было два сына, старший из которых, боярин Дмитрий Васильевич Шеин, и есть собственно родоначальник Шеиных. Все три сына Дм. Вас. Шеина (Юрий, Василий и Иван) были боярами в начале царствования Иоанна IV. Старший сын Василия Дмитриевича, Борис Васильевич (отец Михаила Борисовича - см. выше) был в 1579 г., в чине окольничего, главным воеводой в крепости Сокол, осажденной польским королем Стефаном Баторием. В исходе XVI в. от погрома Иоанна Грозного уцелело весьма немного известных древних боярских родов. По словам историка боярства В. О. Ключевского, к этому времени сохранился какой-нибудь десяток княжеских фамилий и несколько нетитулованных, как напр., Шереметевы, Морозовы и Шеины.

Как человек "родословный", М. Б. Шеин вероятно был рано записан в дворцовую службу, но мы ничего не знаем о нем за время царствования Феодора Иоанновича. Впервые имя его встречается в 1598 г., когда он в числе 45 стольников, подписался под грамотой об избрании на царство Бориса Годунова. Подпись его стоит на двадцатом месте, причем ниже его мы видим 17 княжеских подписей. Имя M. Б. Шеина неразрывно связано с историей города Смоленска в XVII в.: в Смутную эпоху, в 1609-1611 гг., он, будучи воеводой в Смоленске, мужественно выдержал почти двухлетнюю осаду этого города польскими войсками, а в 1632-1634 гг., в царствование Михаила Федоровича, не смог вернуть от поляков Смоленска, был обвинен за это в измене и казнен. Все историки, начиная с Карамзина, останавливаются лишь на этих двух событиях в жизни Шеина, так как до 1609 г. и между 1611 и 1632 г. о нем известно очень немного.

В 1598 г., вскоре по вступлении своем на престол, Борис Годунов предпринял поход против крымского царя Казыгирея, для чего и вступил с войском в Серпухов. Шеин находился во время этого похода в числе самых приближенных к царю лиц, так как был рындой у "другого саадака". В последующие 1600-1604 гг. он был назначен полковым воеводой в разные украинные города, как напр., Пронск и Мценск; в один из этих годов он должен был быть в сходе с боярином кн. Тим. Ром. Трубецким, начальствовавшим большим полком, а затем он занимал более самостоятельное положение, так как был воеводой передового полка, и тогда уже к нему в сход был назначен из Михайлова стольник и воевода Борис Мих. Вельяминов. В 1605 г., когда царское войско, под предводительством кн. Вас. И. Шуйского, разбило при Добрыничах "названного царя Димитрия", Ш. был послан с известием об этой победе к царю Борису Годунову, бывшему в то время в Троицком монастыре. Известие это так обрадовало встревоженного царя, что он пожаловал Ш. в окольничие. Как видно из позднейшего свидетельства самого Ш., он был в Новгороде-Северском в то время, когда произошла перемена в общем настроении и все стали присягать Лжедмитрию. Ш. не торопился однако с присягой и "поклонился Гришке только тогда, когда ему поклонились другие".

Сначала Лжедмитрий был на него "сердит", вероятно, именно за эту медлительность, но потом стал "ласков и звал к себе на службу". Когда Лжедмитрий задумал различные преобразования в московских государственных учреждениях и, между прочим, пожелал вместо Боярской Думы устроить Сенат наподобие польского, то был составлен список лиц, которые должны были войти в этот Сенат, или в "Совет его Царской милости", как он назван в подлинном документе. Сенат разделялся на четыре отделения: 1) совет духовных (патриарх, митрополиты, архиепископы и епископы); 2) совет бояр; 3) совет окольничих; 4) совет дворян. В "Совет окольничих" намечено 16 человек, и во главе их поставлен Ш. В царствование Василия Ивановича Шуйского, в 1607 году, Ш. был пожалован в бояре, а в апреле 1608 г. мы видим его воеводой в Смоленске, весьма важном в то время стратегическом пункте Московского государства, у Польско-Литовского рубежа. При таком положении Смоленска, а в особенности ввиду тогдашних событий в Москве, Ш. приходилось быть сильно настороже. У пограничных жителей, московских и литовских, происходили частые ссоры; они жаловались своим воеводам на притеснение соседей, и вследствие этого y Ш. возникла оживленная переписка с оршинским старостой Андреем Сапегой и велижским - Александром Гонсевским. 21-го августа 1608 г. Сапега писал Ш., что многие именитые польские паны вторгаются в Московское государство самовольно и что это происходит без ведома и против желания короля. Прося отпустить из Москвы королевских послов и задержанных там людей, Сапега прибавлял, что если они не будут выпущены, то король никогда больше не станет посылать к московскому царю послов, посланников и гонцов. Затем он, по приказанию короля, напоминал, чтобы не произошло нарушения перемирия со стороны московского царя; что же касается короля, то он его не нарушал и впредь будет соблюдать все условия. 15-го апреля 1609 г. вернулся из Велижа в Смоленск Юрий Буланин, ездивший к велижскому старосте Гонсевскому с "листом" от Ш. Он сообщил Ш. те слухи, которые ходили на Велиже относительно планов польского короля и цели приезда Гонсевского на Велиж. По его словам, король Сигизмунд III, королевич Владислав и радные паны находятся в Кракове и собираются к Николину дню в Вильну; королевича хотят отпустить в Москву как будто с посольством к царю Вас. Ив. Шуйскому, а на самом деле для того, чтобы посадить государем на Московское государство; Гонсевский прислан на Велиж уговаривать смольнян отдать Смоленск польскому королю и посадить королевича на Московское государство. Кроме того, Гонсевскому велено на рубеже вести переговоры с "государевыми", т е. московскими людьми, но Буланину неизвестно, о чем именно; если "государевы" люди сговорятся с Гонсевским, то король пошлет под Москву к литовским людям "лист" и велит Тушинского вора связать; Гонсевский хочет произвести размежевание земель, во избежание постоянных столкновений. Десять дней спустя, 26-го апреля, Ш. и его товарищ кн. Горчаков доносили царю о вестях, полученных лазутчиками-крестьянами из Дубровны, Орши, Копыси и Мстисиавля. Лазутчики приносили вести, слышанные ими от своих "сходников", т. е. людей подкупленных, которые "сходясь" в условленных местах с русскими лазутчиками, уведомляли их обо всем, что делалось в Литве. На этот раз вести касались Юрия Мнишка, воеводы Сендомирского, которому король отказал в ратных людях, а также Турции, Франции и сбора в Литве денег для найма войска. Одновременно с этим Ш. доводил до сведения царя, что король намерен отправить в Москву посланника Радневского, вследствие чего надо решить, на какие места пройти посланнику. Что касается съезда в Велиже, на который, по просьбе Гонсевского, Ш. должен был послать дворян, чтобы "унять христианскую кровь и жить в тишине и покое", то Ш. никого не послал туда, так как брат велижского старосты, Симон Гонсевский, с государевыми изменниками Хрипуновыми, с "ворами" и с литовскими людьми, вторгся в пограничные смоленские волости, Щучейскую и Порецкую: они выжгли деревни, многих крестьян побили, иных взяли в плен и разграбили их имущество, а землю этих волостей отвели к велижскому рубежу.

Ш. жаловался Александру Гонсевскому на нарушение перемирных условий и изменение рубежа, а Гонсевский, в ответ на это, писал, что в грамоте Ш. рубеж между Смоленском и Велижем обозначен не так, как уговорено было в Москве с боярами. На упреки Ш., что поляки не выведены из Московского государства, и оттого происходит страшное кровопролитие, Гонсевский написал следующее: "Ты хочешь, чтоб польских и литовских людей вывести из Москвы; а я спрошу у тебя: каким способом? Если грамотами королевскими, то таковые уже были им посланы; король хотел послать еще гонца и приказал мне переговорить с тобой о том и обо всем добром деле на съезде. И вы сами от того бегаете, держась своего Московского обычая: брат брату, отец сыну, сын отцу, не верите; и тот обычай привел Московское царство к теперешней великой погибели. А потому я к тебе о том пишу, что сам знаю все Московские обычаи: в нашем народе не так... Зная, что у вас от ваших государей и от народа нет такой доверенности, какая есть у нас, и что ты, сам по себе, по обычаю Московскому, не можешь выслать на съезд со мной, я писал тебе, чтобы ты объявил об этом архиепископу и другим смольнянам, и с их ведома устроил съезд; но и это не помогло. Припоминая себе дела Московские, к которым, будучи в Москве, пригляделся и прислушался, также и нынешнее ваше поведение видя, я дивлюсь тому: что ни делаете, все только на большее кровопролитие и пагубу своего государства". Летом 1609 г. Ш. доносил в Новгородский разряд о покорности царю жителей г. Торопца, передавшихся перед тем Тушинскому вору, о поражении литовцев под Дорогобужем воеводами кн. Барятинским и Ададуровым, о взятии ими Вязьмы и выступлении затем в поход для соединения с полками кн. Мих. Вас. Скопина-Шуйского. Еще при жизни первого Лжедмитрия среди московских бояр возник вопрос о предложении московского престола польскому королевичу Владиславу, а с течением времени число сторонников королевича значительно увеличилось. Вступление союзных шведских войск в Московское государство весной 1609 г. побудило польского короля Сигизмунда не медлить дольше и вступить с войском в московские пределы раньше, нежели Шуйский успеет восстановить государственный порядок. После многосторонних обсуждений, идти ли немедленно завоевывать московский престол, или покорить прежде Северскую и Смоленскую области, еще недавно принадлежавшие Польско-Литовскому королевству - Сигизмунд двинулся к Смоленску, так как его уведомили, что смоленский воевода Ш. и все жители охотно сдадутся ему.

В книге Д. И. Иловайского "Смутное время Московского государства" мы находим довольно подробные указания на состояние в то время Смоленска. Пользуемся этими сведениями. Так как Смоленск расположен на обоих холмистых берегах Днепра, причем самый город или крепость лежит на левом берегу, а часть городских посадов и слобод на правом, то Ш. уговорил жителей сжечь свои беззащитные поселения, а самим перебраться с семьями в крепость и всем способным к бою стать в ряды ее защитников. Каменные стены крепости, построенные в царствование Феодора Иоанновича, отличались прочностью и основательностью. Они имели три сажени толщины и до пяти сажен вышины; в них поделаны амбразуры или "бои" в три обычные яруса: подошвенный, средний и верхний. В стенах было до 38 круглых и четвероугольных башен и несколько ворот, а по стенам размещено более 300 пушек и разнообразных пищалей, с достаточным количеством пороха и железных и каменных ядер. Продовольствие было также заготовлено в изобилии. В половине августа составлена роспись сбора даточных людей со Смоленского уезда, а 28-го августа сделано было, ввиду незначительного гарнизона Смоленской крепости, следующее распределение "начальных ратных людей" и смоленских обывателей. По стенам, башням и воротам городским было назначено "начальными воинскими людьми": 39 человек дворян и детей боярских и 48 человек посадских торговых людей, так что из них приходилось на каждый отдел укреплений по три, по четыре человека. Черные сотни и слобожан (всего 1862 человека) Ш. велел расписать по нескольку десятков на каждый отдел стены в помощь ратным людям, да по нескольку человек при каждом орудии в помощь пушкарям и затинщикам, а остальные посадские люди и слобожане назначены для содержания ночных караулов, под ведением двух земских старост. Только таким умелым распределением на личного количества ратных людей и обывателей удалось, хотя отчасти, пополнить тот недостаток, который произошел вследствие отправки на помощь Скопину-Шуйскому трехтысячного отряда; в конце концов Ш. мог набрать до семи-восьми тысяч способных к бою, но плохо вооруженных людей.

16-го сентября 1609 г. (по сентябрьскому счету-1610 г.) Сигизмунд прибыл под Смоленск, а 19-го послал туда "универсал", в котором упоминал обо всех бедствиях, постигших в последнее время Московское государство. Ссылаясь на призыв русских людей придти к ним на помощь, Сигизмунд ждал от смолян покорности и встречи с хлебом-солью; в противном случае он грозил, что никому ни будет пощады. На это воззвание смоленские воеводы - Ш. и кн. Горчаков, а также архиепископ Сергий и все жители отвечали: "мы в храме Богоматери дали обет не изменять государю нашему, Василию Иоанновичу, а тебе, литовскому королю и твоим панам не поклониться". Этот ответ ясно доказал Сигизмунду, что он был введен в заблуждение, что Смоленск не покорится добровольно, и что его придется добывать оружием. Королевское войско окружило город несколькими отрядами; главные силы расположились в укрепленном лагере над Днепром, а король, гетман Жолкевский, канцлер Сапега и другие начальствующие лица разместились в ближних загородных монастырях. Началось обстреливание смоленских стен из пушек, но пальба эта мало вредила осажденным, которые в свою очередь отвечали из своих пушек и пищалей. Через десять дней, 25-го сентября, траншей, устроенные немецкой пехотой в польском войске, были настолько уже близко от городских стен, что король решил сделать ночной приступ. Копытецкие и Аврамьевские ворота были взорваны при помощи петард - "медяных болванов с зельем", по выражению летописи. Несколько десятков воинов пробрались в крепость, но скоро были оттуда вытеснены, так как не получили подкрепления. Разрушенные ворота смольняне немедленно завалили песком и камнями, а потом укрепили палисадами, и усилили при них стражу. В следующие две ночи попытки нечаянного приступа были также неудачны; не удавались и подкопы, потому что осажденные замечали их, благодаря искусным ходам или "слухам", существовавшим под крепостью, и тотчас уничтожали, взрывая их вместе с людьми на воздух. В конце сентября смольняне уведомляли о своем положении дворян, детей боярских и служилых людей города Смоленска, находившихся в полках под Москвой, и убеждали их просить у царя помощи осажденным. 9-го октября Ш. и кн. Горчаков доносили царю, что литовцы поставили за рекой Чурилней туры и бьют по Богословской улице, и что Сигизмунд и гетман Жолкевский присылали к ним требование о сдаче города. Жители Смоленска в тот же день писали царю, что у них мало ратных людей; что волостные крестьяне отказались идти на помощь к ним и прислать даточных людей; что польский король прельщает их "вольностью", но что они дали обет умереть, а не покориться королю. В "Дневнике событий", относящихся к "Смутному времени (1603-1613 гг.), известном под именем "Истории ложного Димитрия", под 3-м и 4-м ноября 1609 г. помещены такого рода заметки: "Один русский стрелец выбежал из крепости через отверстие и передался нам. Он говорит, что в крепости большое бедствие и дороговизна: пуд соли стоит рубль; четверть ржи - рубль; сена для лошадей не имеют, воды недостаточно. Вылазки делают только для того, чтобы выслать кого-либо к Шуйскому, потому что уже 4 недели ни от них никто не ходил к нему, ни от него к ним... Ночью на среду (4-го ноября) брошены были в крепость из мортир каленые ядра и шесть из них упали и зажгли один дом, так что совсем показалось было пламя, но множество народа оросилось и потушило огонь; не обошлось, однако, без потери в людях". Казалось бы, что ввиду такого печального положения дел, Смоленск должен скоро сдаться, но защитники его, с архиепископом Сергием и Ш. во главе, были мужественны и непоколебимы и спокойно выдерживали осаду, несмотря на то, что ни откуда не получали помощи.

Воевода брацлавский Ян Потоцкий, главный начальник над осаждающими войсками после ухода из-под Смоленска гетмана Жолкевского, завидуя его успеху в Москве, непременно желал взять Смоленск. Когда из Северской земли и с Гонсевским из Белой пришло на помощь к Потоцкому 15 тысяч малорусских казаков, он велел изо всех орудий стрелять в среднюю бойницу смоленской городской стены. Стена не могла устоять и обрушилась, вследствие чего образовался довольно широкий пролом, но войти через него в крепость не было никакой возможности, потому что за стеной был старый вал, вышиной более десяти локтей. Вал этот, по словам Жолкевского, существовал еще в то время, когда Смоленском владели поляки, и представлял из себя более надежный оплот, нежели каменная городская стена, построенная при царе Феодоре Иоанновиче. Кроме того, имея в своем распоряжении достаточно времени для приготовлений к "сиденью" в Смоленске, русские укрепились впереди вала, так что это место было самое защищенное. Видя разрушение стены и считая уже себя победителем, Потоцкий непременно хотел тотчас же начать приступ. Ш. не особенно опасался этого приступа, но услыхав, что войско, бывшее под предводительством кн. Дм. Ив. Шуйского (брата царя), разбито - выехал впервые из крепости, чтобы вступить в переговоры с Потоцким и и с канцлером Львом Сапегой. Ш. объявил, что поступит согласно с тем, какой будет договор в Москве у поляков с боярами, но Потоцкий нетерпеливо прервал его речь, думая, что Ш. из трусости хочет избежать приступа. Через несколько часов Потоцкий начал приступ, который был отражен смолянами, без потери для себя и с великим уроном для осаждающих. Тогда Потоцкий велел разбивать башни, по разрушении которых хотел снова предпринять штурм, но сильный дождь помешал исполнению его намерения.

Получив известие о сведении с престола царя Вас. Ив. Шуйского и о договоре Жолкевского с временным московским правительством, по которому королевич Владислав был признан царем Московским и всея Руси, смольняне вступили в переговоры с королем; но когда выяснилось, что Смоленск должен сдаться не королевичу, а самому королю, т. Ш. не согласился на это и отложил окончание переговоров до приезда великих московских послов. В октябре 1610 г. прибыло под Смоленск посольство, с кн. Вас. Вас. Голицыным и митрополитом Филаретом во главе, чтобы просить Сигизмунда отпустить на московский престол королевича Владислава. Королевские вельможи объявили, что прежде всего Сигизмунд должен "утишить смятенное царство Московское" и "занять Смоленск, будто бы преклонный к Лжедимитрию". Послы отвечали: "Смоленск не имеет нужды в воинах иноземных; оказав столько верности во времена самые бедственные, столько доблести в защите против вас, изменит ли чести ныне, чтобы служить бродяге? Ручаемся вам душами за боярина Шеина и граждан: они искренно, вместе с Россией, присягнуть Владиславу". Королевские вельможи настаивали, чтобы Смоленск присягнул и Сигизмунду, и Владиславу, и чтобы в Смоленск были впущены польские ратные люди. Главные московские послы не могли согласиться на это, советовались с дворянами посольства, спрашивали, наконец, мнение смоленских детей боярских, которые, будучи под Москвой, верно служили царю Василию Ивановичу, а после его низложения приехали, вместе с послами, к Смоленску. Смольняне сказали: "хотя наши матери и жены гибнут в Смоленске, а все-таки будьте тверды и не впускайте в Смоленск польских и литовских людей. Нам доподлинно известно, что если бы вы и решились впустить их, то смоленские сидельцы все равно вас не послушают". Тогда московские послы решительно отказались впустить в Смоленск польских ратных людей, говоря, что если бы они это сделали, то были бы "ото всей земли в ненависти и проклятье". Они предложили сослаться с Москвой и умоляли, чтобы Сигизмунд прекратил осаду Смоленска до получения ответа из Москвы. Королевские вельможи согласились лишь на посылку в Москву гонца, вместе с польским дворянином, но гордо заявили, что "не Москва де нашему государю указывает, а государь наш Москве указывает", и прибавили, что Сигизмунд даже на время не отступит от Смоленска. - После этого был подведен новый подкоп под Грановитую башню города Смоленска и 21-го ноября взорван башня и сажень десять городской стены; поляки, немцы и казаки, бывшие в польских войсках, три раза проникали в город, но каждый раз были отражаемы Ш.. В конце декабря привезены грамоты из Москвы от имени бояр, но без патриаршей подписи, чтобы смольняне присягнули королю и королевичу. И послы, и жители Смоленска отказались исполнить постановление бояр, находя его незаконным, без скрепы патриарха. После этого московские послы и польские паны съезжались несколько раз для переговоров, но дело не подвигалось вперед. Король Сигизмунд письменно заявил о своем неудовольствии Московской Боярской Думе, которая, вследствие этого, в конце февраля 1611 г., отправила Ш. и кн. Горчакову решительную грамоту о сдаче Смоленска. "Вам бы, господа, - писали бояре, - однолично всякое упрямство отставя, общего нашего совету и грамот не ослушатися, и крест государю королевичу Владиславу Жигимонтовичу целовали и Литовских бы людей, по договору, в город пустити, чтоб вам тем своим упрямством королевского величества на больший гнев не воздвигнути и на себя конечного разорения не навести". Ш. бояре упрекнули, что он "так затвердел", что не хочет видеть "государского добра", т. е. доброты Сигизмунда. Однако, и эта грамота не поколебала Шеина.

15-го марта 1611 г. были предложены Сигизмундом следующие статьи о сдаче ему Смоленска: 1) страже у городских ворот быть пополам королевской и городской, одним ключам быть у воеводы, а другим у начальника польского отряда; 2) король обещает не мстить гражданам за их сопротивление и "грубости" и без вины никого не ссылать; 3) когда смольняне принесут повинную и исполнят все требуемое, тогда король снимет осаду, и город останется за московским государством впредь до дальнейшего рассуждения; 4) смольняне, передавшиеся прежде королю, не подчинены суду городскому, но ведаются польским начальством; 5) смольняне обязаны заплатить королю все военные убытки, причиненные ему долгим их сопротивлением. Смольняне приняли эти условия с некоторыми изменениями; они желали, чтобы воротные ключи были только у смоленского воеводы, чтобы Смоленск и весь смоленский уезд остались за Московским государством; чтобы как скоро они поцелуют крест Владиславу, король отступил от их города, очистил весь уезд, и потом, когда он пойдет в Литву со всем войском, они впустят к себе его отряд сполна; смольняне отказались платить за убытки, отговариваясь своей бедностью, и обещали только поднести дары королю.

Пока тянулись переговоры, пришла весть о движении первого областного ополчения, под предводительством Пр. Петр. Ляпунова, к Москве и о сожжении ее поляками. Московские послы недоумевали: "Кто мы теперь, от кого послы - не знаем; кто нас отпускал, те, как вы говорите, умышляют противное нашему посольству. И с Смоленском теперь не знаем что делать: по тому что если смольняне узнают, что королевские люди, которых москвичи впустили к себе, Москву выжгли, то побоятся, чтоб и с ними того же не случилось, когда они впустят к себе королевских людей". За свое упорство послы были в половине апреля отвезены в Мариенбург. После того Смоленск продержался еще около двух месяцев, несмотря на то, что ряды защитников редели, главным образом, от цинги, появившейся вследствие недостатка соли. Смоленск был предан полякам Андреем Дедешиным, перебежавшим в королевский лагерь; он указал на ту часть стены, которая была выбита в сражении 21-го ноября 1610 г., а затем спешно возобновлена в сырую погоду и потому не отличалась прочностью. Король велел обратить пушки в эту сторону, стена была разрушена, и ночью 3-го июня 1611 г. поляки вошли через пролом в город. Ш. с женой и детьми стоял на башне и, после отчаянного сопротивления, был взят самим Яковом Потоцким. Некоторые жители искали спасения в соборной церкви Богоматери, но один смольнянин бросился в погреб с пороховой казной, бывшей под церковью, зажег порох, и церковь, вместе со всеми людьми, взлетела на воздух. Шеина привели в королевский стан и подвергли пыткам, допрашивая по 27-ми пунктам о предполагаемых сношениях его с кн. Вас. Вас. Голицыным, Ляпуновым, Салтыковым и Тушинским вором, о причинах упорной обороны и о том, где скрыта смоленская денежная казна. После пыток и допроса, Шеина заковали в кандалы; король взял к себе его сына, а жену и дочь отдал Льву Сапеге.

Как смотрели на Ш. современники, видно, напр., из грамоты от 12-го июня 1611 г., писанной казанцами пермичам: "а тем и утешаются (русские люди) Божиим милосердием, что дал Бог за православную веру крепкого стоятеля, святейшего Ермогена, патриарха Московского и всеа Русии, а в Смоленску архиепископа да премудрого боярина Михайла Борисовича..." Несколько месяцев спустя после падения Смоленска, 19-го декабря 1611 г., Сигизмунд доставил себе тщеславное удовольствие: устроил торжественный въезд в Варшаву гетмана Жолкевского с большой, блестящей свитой полковников и ротмистров; вместе с гетманом везли, на показ народу, в открытой карете, запряженной шестерней белых коней, бывшего московского царя Василия Ивановича Шуйского с братьями. Далее следовали кареты, в которых сидели смоленский архиепископ Сергий, Шеин и другие смоленские пленники. Их всех провезли в королевский дворец, где произошел прием, столь же торжественный, как и въезд.

Ш. прожил восемь лет в польском плену. Долго ли он находился в разлуке с семьей - неизвестно, но в 1614 г. он был уже вместе с женой и дочерью в вотчине Льва Сапеги, в Слонимском повете. В этом году правил посольство в Польшу Желябужский. На возвратном пути он остановился в имении Сапеги и виделся с Ш., который наказывал к царю Михаилу Феодоровичу и к боярам: "Как будет размена с литовскими людьми, то государь бы и бояре приказали послам накрепко, чтоб береглись обману от литовских людей; послал бы сходиться между Смоленском и Оршей на старом рубеже; у Литвы с Польшей рознь великая, а с турками мира нет; если государевы люди в сборе, то надобно непременно Литовскую землю воевать и тесноту чинить, теперь на них пора пришла"; кроме того, он советовал, чтобы пленниками не разменивались порознь. В августе 1617 г. королевич Владислав, отправляясь воевать с Московским государством, прибыл из Варшавы в Могилев на Днепре, а оттуда, вместе с Ш. и другими москвичами, поехал в Смоленск. В "Истории России" Соловьева находим следующее интересное сведение: "Говорят, что в Смоленске очень занимали королевича и всех его окружавших разговоры Шеина с мальтийским кавалером Новодворским, принимавшим деятельное участие во взятии Смоленска; Новодворский рассказывал, как он брал, а Шеин, как он защищал город; оба соперника так подружились, что поклялись друг другу в вечном братстве". 1-го декабря 1618 г. между Московским государством и Польшей было заключено в деревне Деулине перемирие на 14 лет и 6 месяцев, а полгода спустя, 1-го июня 1619 г., на речке Поляновке произошел размен русских и польских пленников. Вечером в этот день подъехала к реке колымага, в которой сидел Филарет Никитич, одетый в польское ветхое платье; за ним следовали пешком: Шеин, думный дьяк Томила Луговской и много других дворян, детей боярских и дворовых людей.

Немедленно по возвращении из плена Ш. был награжден за свою службу царем Михаилом Феодоровичем, но не особенно щедро - получил лишь шубу и кубок. Затем до 1628 г. Ш. нес исключительно придворную службу. На обеих свадьбах царя Михаила Феодоровича, в 1624 г. с княжной Марьей Владимировной Долгорукой и в 1626 г. с Евдокией Лукьяновной Стрешневой, он был дружкой со стороны невесты, а жена его, боярыня Марья Михайловна, свахой тоже со стороны невесты; на второй свадьбе Ш., кроме того, ходил к патриарху Филарету Никитичу и к вели кой инокине Марфе Ивановне от невесты с низанным убрусом, ширинкой, перепечей и сыром. С 1619 до 1628 г. Ш. сопровождал иногда царя в его загородных богомольных "походах", по нескольку раз в год и чаще многих других придворных обедал у царя и у патриарха в торжественные дни и присутствовал при приемах иностранных послов. В 1625-1630 гг. он бывал, вместе с некоторыми другими боярами, в "ответе" с послами - кизильбашскими, шведскими, французскими, голландскими и турецкими; для этой посольской службы Ш. был дан титул наместника тверского. В 1627, 1629 и 1630 гг. он ведал Москву во время отсутствия царя, ходившего часто на богомолье. В 1628-1631 гг. был начальником Пушкарского приказа. Года за два до истечения срока Деулинского перемирия, заключенного с Польшей в 1618 г. (срок истекал 1-го июня 1632 г.), в Московском государстве начались деятельные приготовления к войне с Польшей. Приглашены были служилые иноземцы, которым поручено нанять солдат, главным образом, немцев; закуплены за границей мушкеты и сабли; русских ратных людей стали обучать иноземному строю. 20-го апреля 1632 г. умер польский король Сигизмунд, что и побудило Михаила Феодоровича созвать в июне Земский Собор для решения вопроса о войне. Земский Собор согласился с желанием царя и патриарха не откладывать войну и воспользоваться польским междуцарствием. Еще в июне 1631 г. царь Михаил Феодорович указал быть на своей государевой службе против литовских людей боярам и воеводам: кн. Дм. Мамстр. Черкасскому и Аф. Мих. Лыкову. Почти год спустя, в апреле 1632 г., кн. Лыков бил челом царю Михаилу Феодоровичу и патриарху Филарету Никитичу, что он не может быть в товарищах у кн. Черкасского, известного своим тяжелым нравом; к тому же он против кн. Черкасского стар и служит государю сорок лет, из которых "лет с тридцать ходит своим набатом, а не за чужим набатом и не в товарищах". За бесчестье кн. Черкасского была взыскана с кн. Лыкова в его пользу крупная по тому времени сумма денег-1200 p., а назначение их обоих на службу было отменено. 23-го апреля 1632 г., вместо них назначены: Шеин и кн. Дм. Мих. Пожарский. Им велено собираться с людьми в Можайске и и Вязьме, затем идти в Дорогобуж, а взяв Дорогобуж, идти под Смоленск. Из этого краткого приказания ясно видно, что Московское правительство рассчитывало на быстрый переход войска от Москвы до Дорогобужа; не сомневалось, что Дорогобуж будет скоро взят и что затем войско так же успешно дойдет до Смоленска. Но между назначением воевод и выступлением войска из Москвы протекло два с половиной летних месяца, в течение которых произошла еще перемена: 5-го июня кн. Дм. Мих. Пожарский сказал на себя "черный недуг", вследствие чего товарищем к Ш. назначен вместо него окольничий Артемий Вас. Измайлов. В это время продолжали делать приготовления к войне, а придворная жизнь текла обычным порядком, и Ш. по-прежнему обедал за царским столом в именины царевны Ирины Мих. (5-го мая) и самого царя (12-го июля). Наконец, 9-го августа объявлена из Разряда роспись лиц, назначенных на службу под Смоленск: в большом полку - боярин М. Б. Шеин и окольничий Арт. Вас. Измайлов, а дьяки при них - Александр Дуров и Дмитрий Карпов; у наряду - воевода Ив. Никиф. Арбузов и дьяк Иван Костюрин; с боевыми запасами - Григ. Алексеев. Загряжский и дьяк Емельян Евсевьев; для раздачи ежемесячного жалованья немцам - Вас. Ив. Протопопов и дьяк Тимофей Пчелин. Кроме того, посланы два иеромонаха, один иеродиакон, два переводчика, несколько лекарей и девять подьячих. Ш. дано денежное жалованье-500 р. из Костромской чети и, кроме того, пожалована из дворцовых волостей большая волость, село Голенищево с приселками и с деревнями, со всеми доходами и с хлебом, которого было 7072 четверти. Поместья и вотчины Ш. освобождены от всяких сборов. 9-го августа 1632 г. Ш. с товарищами был "у руки государевой" на отпуске в церкви Благовещения Пр. Богородицы. Из боярского приговора, прочитанного Ш. 28-го апреля 1634 г., после возвращения его из-под Смоленска, мы узнаем, что на отпуске он с большой гордостью перечислил все свои прежние службы, отзывался о боярах с укоризной, не находил себе между ними "сверстников", т. е. равных, "службой и отечеством", выразился даже так, что будто бы пока он служил, "многие бояре по запечью сидели и сыскать их было не мочно". Царь Михаил Феодорович, "жалуя и щадя Шеина для своего государева и земского дела и не хотя на путь его оскорбить", промолчал; смолчали и бояре, чтобы "не раскручинить государя". Трудно себе представить, чтобы Ш. до такой степени забылся, а царь и бояре ничего не возразили: понятие о "родовой чести" было слишком сильно, случаи местничества перед отправлением под Смоленск были весьма часты, а потому можно предположить, что Ш. похвалимся своим "сиденьем" в Смоленске в 1609-1611 гг., что это было весьма неприятно многим боярам, и когда Ш., из "доблестного защитника", из "мужественного" воеводы превратился в обвинительном приговоре в "изменника", то вся сцена отпуска, для отягчения его вины, была представлена не совершенно точно.

9-го августа 1632 г. Ш. и Измайлову был дан от царя подробный наказ относительно похода под Смоленск. Позволяем себе привести краткое содержание наказа. Они должны идти в Можайск. К ним в сход назначены: окольничий и воевода кн. Сем. Вас. Прозоровский и Иван Кондырев из Вязьмы; стольник и воевода Богдан Нагово из Калуги; из Севска воевода Фед. Кир. Плещеев и Баим Болтин. Все эти воеводы должны выступить под Смоленск лишь по требованию Ш. и Измайлова. Поименованы все города, из которых дворяне и дети боярские назначены в этот поход; кроме того: казанские татары, московские стрельцы, донские атаманы и казаки, ногайские мурзы и татары, едисанские городовые стрельцы, наемные немецкие люди, - капитаны, ротмистры и солдаты, - с немецкими полковниками Александром Лесли и Яковом Шарль. Когда все ратные люди сберутся в Можайск и будут привезены туда наряд, зелье, свинец и всякие пушечные и подкопные запасы - тогда Ш. и Измайлов должны проверить по разборным спискам всех приехавших и идти в Вязьму. После того послать под Дорогобуж и под Белую голов с дворянами, детьми боярскими, казаками и татарами и велеть им добыть "языков" и не пропускать к Дорогобужу никакие запасы. Если удастся добыть языков - расспросить их и отослать в Москву, а самим Ш. и Измайлову со всеми ратными людьми идти к Дорогобужу; если между Вязьмой и Дорогобужем попадутся заставы и острожки, поставленные литовцами, - сбить их. Придя к Дорогобужу, выбрать место для стоянки и отписать к "державцам" и к польским и литовским людям, чтобы они сдали город; в случае добровольной сдачи обещать государево жалованье и свободный пропуск из города со всем имуществом; в случае же взятия города после осады - беспощадное избиение всех дорогобужан. Кроме переписки с литовскими людьми, Ш. и Измайлов должны были тайно посылать грамоты в Дорогобуж к русским людям, с теми же обещаниями и угрозами. Если литовские люди ответят, что они сдадут город - немедленно выпустить их оттуда и донести об этом царю; если же они напишут что-либо такое, что государеву делу "не изгодится", то, приняв их "листы", списать и списки послать государю, а листы отослать обратно с теми людьми, которые привезут. В случае взятия Дорогобужа - назначить туда воеводу и дать в его распоряжение ратных людей, а самим идти под Смоленск. Если же Дорогобуж не будет скоро взят, то выбрать голов, которым бы "ратное дело было за обычай", дать им ратных людей и оставить для "промыслу" над Дорогобужем, а самим все-таки идти под Смоленск. Придя к Смоленску, стать в таборы, сделать остроги, выкопать рвы и всякими крепостями укрепиться, чтобы в тех острогах было бесстрашно и надежно сидеть в случае прихода польских и литовских людей. В то же время вступить с польскими, литовскими и русскими людьми, находящимися в Смоленске, в такую же переписку, как с дорогобужанами. Если они город не сдадут, то велеть поставить туры, бить из наряду, подвести подкопы и приложить все старания, чтобы взять Смоленск. В случае прихода польских и литовских людей, вступить с ними в бой и над ними "поиск учинить", а себя и людей уберечь. Если станут являться к ним польские, литовские и русские "переезщики", то расспрашивать их, а затем отсылать к царю Михаилу Феодоровичу в Москву. Если окажется, что литовские люди идут к Смоленску - выбрать кого следует в ертаул, укрепить обоз, изготовить наряд и приставить к нему пеших людей с "вогненным боем". Вступив в сражение, стараться добыть "языков", чтобы разузнать от них относительно короля Владислава, королевича Казимира, количества ратных людей в Дорогобуже и Смоленске, имен гетманов, полковников и ротмистров и количества рот в полках; этих "языков" отсылать к царю в Москву. Дозволяется размен польских и русских пленных. В случае вступления польско-литовского войска из-за рубежа к Смоленску, Ш. и Измайлов должны немедленно отписать об этом царю и вызвать к себе на помощь из Ржева и из Калуги ратных людей, под начальством кн. Сем. Вас. Прозоровскаго, Кондырева и Нагово. Если польские и литов

Еще в энциклопедиях


В интернет-магазине DirectMedia